Украденная дочь

Санчес Клара

— А может, кто-то из нынешних учителей работал здесь семь лет назад, и тогда не придется рыться в личных делах. Ее наверняка кто-нибудь помнит.

Он чуть насмешливо улыбнулся, чтобы подавить в себе даже проблески сочувствия.

— Я не знаю, кто работал здесь в то время.

— У вас есть, наверное, учителя, которые устроились в эту школу недавно, и учителя, которые работают здесь уже давно. Мне хотелось бы поговорить с кем-нибудь из тех, кто работает уже давно.

— Это не так-то просто. Я не могу предоставить подобную информацию.

Я,

не желая настаивать и тем самым сердить его, поблагодарила за то, что он уделил мне внимание. Мне, однако, показалось, что легкость, с которой он от меня избавился, привела его в опасное для меня настороженное состояние. Я сделала вид, что ухожу, но, как только он опустил взгляд на свои бумаги, быстренько юркнула в коридор и отправилась на поиски учительской. Найдя ее, я открыла дверь, зашла и поздоровалась. Двое, мужчина и женщина, одновременно оторвали взгляд от бумаг, которые просматривали, и уставились на меня. Хотя я обращалась к ним обоим, больше смотрела на мужчину, потому что он был намного старше женщины. У него были кое-как расчесанные густые седые волосы, большие усы, старомодные очки и такая же старомодная одежда. Мне подумалось, что он вполне мог сидеть за этим же столом в учительской и семь лет назад.

— Извините, что отвлекаю вас от работы. Секретарь директора сказала, что я могу зайти сюда и спросить у вас, не были ли вы знакомы лет десять назад с девятилетней девочкой, которую звали Лаура. Она училась здесь до двенадцати лет.

— Хм! — сказала молодая учительница. — Десять лет назад я еще даже не закончила университет. А вообще у меня сейчас урок. Всего хорошего!

Она встала и, взяв бумаги, направилась к выходу в своих туфлях без каблуков и юбке со складками, которая доходила ей до середины икр. Ее худосочная фигура чем-то напомнила мне стоящие в витринах манекены.

— Лаура? — переспросил мужчина. — Вроде бы припоминаю. А что с ней произошло?

— Это мы и хотели бы узнать. После того как она ушла из этой школы в силу целого ряда внутрисемейных событий, о которых я говорить не буду, ее забрали у матери. Сейчас ее мать почти что при смерти и хочет разыскать дочь, чтобы с ней проститься.

Пока я все это рассказывала, мужчина, судя по выражению его лица, напрягал память — память учителя, в которой зачастую сохраняется просто невероятное количество различных мелких деталей.

— У нее была бабушка с напористой манерой поведения и волосами голубого оттенка?

Я не могла ответить ему, что не знаю этого, поэтому кивнула.

— Как же эту бабушку звали? — сказал мужчина, обращаясь к самому себе. — Когда она пришла со мной поговорить, я с трудом мог сдерживать ее натиск.

— Именно эта бабушка и забрала Лауру у матери. Возникли кое-какие юридические проблемы, связанные с внутрисемейными делами…

— Насколько я помню, эта девочка ушла из нашей школы в какую-то другую.

— А может, вы знаете, где она живет? Она уже взрослая и имеет право узнать кое-что о своей жизни.

Мужчина пристально посмотрел на меня. Точно так

же, как я видела в течение своей жизни много таких же учителей, он видел в течение своей жизни много таких же учениц. Мы с ним в определенном смысле были старыми знакомыми. Я догадалась, что он сейчас спросит, кто я такая.

— Я ухаживаю за ее матерью. Она много страдала, когда потеряла дочь и затем безуспешно пыталась ее найти, поэтому заслуживает того, чтобы ей дали возможность ее поцеловать. Она очень хороший человек, поверьте.

— Чтобы предоставить такую информацию, нужно получить разрешение у директора. Как ты и сама понимаешь, у меня нет права разглашать данные об учениках.

— Мы оба знаем, что директор такого разрешения не даст — побоится, как бы чего не вышло. Все этого боятся, потому в мире так много несправедливости.

Я подумала, что теперь он, наверное, захочет спросить, как меня зовут.

— Меня зовут Вероника. А вы помните фамилии [2] Лауры?

В глазах под густыми бровями мелькнул огонек тревоги.

2

В Испании у человека обычно две фамилии — по отцу и по матери.

— Ты не знаешь, какие у нее фамилии?

— Они наверняка ненастоящие.

— О господи! С чем мне только не доводилось сталкиваться… С меня достаточно и того, что приходится терпеть этих олухов.

Мы подошли к рубежу, за которым давить на него было бы уже неразумно. Я поднялась со стула, на который, сама того не замечая, села в какой-то момент разговора, и протянула ему руку. Он не стал ее пожимать, ограничился лишь тем, что пристально посмотрел на меня и пожал плечами.

— Дай мне номер своего телефона. Я позвоню тебе, как только что-то узнаю.

В моем общем ощущении, что он хочет от меня избавиться, промелькнул лучик надежды. Я уже забыла, что меня ждет возле школы «роковая женщина», и, вспомнив об этом, поспешно прошла по коридору и пересекла внутренний дворик.

«Роковая женщина» стояла возле своего «мерседеса» и курила сигарету. Она надела солнцезащитные очки и теперь была похожа на второсортную актрису. Она мне ничего не сказала, но было видно, что она раздражена. Мне даже показалось, что она в мое отсутствие слегка всплакнула. Возможно, она все это время размышляла о своей жизни.

— Извините, — сказала я ей. — Здешняя администрация оказалась медлительнее, чем я предполагала.

— Что это вообще за место? Я ничего не понимаю.

Она говорила как бы самой себе и о себе самой, и потому я удивилась, что так хорошо ее понимаю.

— Все всегда имеет отношение к любви. Любовь — это наше проклятие. Она делает нас счастливыми, она нас порабощает, она нас портит, она нас учит ненавидеть. Все делается или же не делается из-за любви. Она кажется чем-то хорошим, но, откровенно говоря, я думаю, что если бы не было любви, то не было бы и войн.