Украденная дочь
Шрифт:
Я вернулась к Лили, держа стакан в руке.
— Пей еще, — сказала она. — Это лекарство нужно запивать целым стаканом воды.
Я выпила, чтобы не злить бабушку и рассеять ее подозрения. Повернувшись, чтобы поставить стакан на стол, я запихнула языком таблетку между верхней десной и щекой — более надежное место, чем между нижней десной и языком, потому что туда попадает меньше слюны. И тут я вдруг встретилась взглядом с потухшими глазами мамы, которая волей-неволей должна была заметить эти мои движения языком во рту. Поняла ли она, что я делаю что-то с таблеткой? Расскажет ли она об этом Лили? Я подавила в себе желание взглядом попросить ее ничего не говорить Лили, чтобы это стало своего рода секретом матери и дочери, и вместо этого спросила, собирается ли она надеть что-нибудь из того, что только что сняла с вешалок в шкафу. Я говорила, умышленно произнося слова медленно и с усталым видом, хотя, несмотря на таблетку, вполне могла говорить нормально.
Мама ничего мне не ответила.
— Если ты чувствуешь себя хорошо, мы, возможно, съездим куда-нибудь, —
Мама держала перекинутыми через руку несколько кофточек и белый свитер из шерсти ангорской козы, который я берегла для особых случаев и который не могла надевать с чем-то черным, потому что на темной одежде были бы видны прилипшие белые волоски. Я также не могла стирать его в машинке, потому что он пришел бы в негодность. Этот свитер нуждался в особом уходе, однако теперь мне на это было наплевать. К черту свитер из шерсти ангорской козы!
— Я пока еще чувствую себя не очень хорошо, — сказала я, глядя на Лили и стараясь двигать мышцами рта как можно меньше.
— Именно поэтому тебе необходимо побыть некоторое время там, где много свежего воздуха и солнца.
Я опустилась — почти рухнула — на стул.
— Я едва могу ходить.
— Мы вместе с доктором Монтальво тебе поможем, — сказала мама, беря наобум предметы одежды, из которых вряд ли можно было бы подобрать какую-либо приемлемую комбинацию. Но и на это мне теперь было наплевать. Я не хотела, чтобы меня куда-нибудь увезли.
— Когда мы поедем? — спросила я.
— Тогда, когда скажет доктор, — ответила мама, бросая кипу одежды на кровать. — Мы поедем в очень приятное место. Устроим себе отпуск.
— Боже мой, Грета! — зычным голосом заявила Лили. — Нет никакой необходимости брать с собой все барахло, которое имеется у нас дома!
Я поднялась со стула и легла на кровать, столкнув часть одежды на пол. Я старательно делала вид, что все еще пребываю в полусонном состоянии.
— Думаю, нужно проветрить комнату, — сказала Лили. — Ложись вздремнуть на диван, а после мы перенесем тебя сюда.
Мама не очень обрадовалась этим словам. Она тут же сказала, что я, когда сплю, вешу целую тонну, а проветрить вполне можно и потом, когда комната будет пустой.
Я слушала их разговор, лежа лицом — а главное, ртом — вниз и с закрытыми глазами. Самое важное, о чем я в этот момент думала, так это как бы мне побыстрее вытащить изо рта то, что осталось от таблетки.
— Задерни штору, — потребовала Лили.
— В этом нет никакого смысла, — сказала мама. — Когда она спит, ей все равно, темно в комнате или светло.
Я вздохнула и в самом деле едва не заснула в течение тех нескольких минут, которые потребовались маме и Лили, чтобы собрать одежду и кое-какую обувь и выйти. Я не открыла глаза даже после того, как услышала, как хлопнула дверь, потому что почувствовала, что Лили все еще в комнате — я почувствовала это благодаря той энергии, которая исходила от нее и которая притягивала к ней людей так, словно внутри ее тела находился мощный магнит. Кроме того, я не услышала, чтобы заскрипели колеса инвалидного кресла. Правда, расстояние от того места, где только что находилась Лили, до двери комнаты было очень маленьким, но, тем не менее, вполне достаточным для того, чтобы инвалидное кресло успело издать какие-то звуки. Я перевернулась на левый бок, тем самым оказавшись к двери спиной, и пролежала так минут пять. Чувствуя, что от биения моего сердца кровать едва ли не ходит ходуном, я старалась дышать как можно глубже. Наконец я услышала скрип колес и затем звуки открываемой и закрываемой двери, после чего перестала ощущать исходившую от Лили энергию. Я — как бы во сне — перевернулась на другой бок и приоткрыла глаза. В комнате никого не было. Я засунула палец в рот, вытащила таблетку, размазала ее по матрасу и очистила рот так, как могла: сплюнула слюну с растворившейся в ней частью таблетки на ладонь и тоже размазала ее по матрасу, полагая, что уж на него-то они обратят внимание в последнюю очередь. Затем я набрала в рот немного воды, прополоскала его и сплюнула эту воду на матрас — так, чтобы она впиталась в него. Хотя меня все еще клонило ко сну, я чувствовала себя все более и более бодрой. Вспомнив о том, что мама наполовину опустошила мой платяной шкаф, я стала думать, что смогла бы надеть, если бы надумала бежать. Мама не закрыла дверцы шкафа, и я увидела там очень длинные штаны из черного крепа, которые мне приходилось надевать с туфлями на высоких каблуках, чтобы не чиркать нижним краем штанин по земле. Такие туфли в данной ситуации явно не подходили. К счастью, мама не заметила кроссовки, в которых я ходила давать уроки балета. Я беззвучно поднялась и спрятала кроссовки под кровать. Погода в этот день стояла прекрасная, небо было ярко-голубым, но кое-где — из-за промышленных выбросов — слегка серым. Окна домов напротив казались огромными бриллиантами. Я нашла среди вещей рубашку и свитер и принялась лихорадочно искать какие-нибудь джинсы: не могла же я пускаться в бегство в длиннющих штанах, в которых то и дело спотыкалась бы и падала! Еще мне было необходимо взять с собой что-то вроде пальто, куртки с капюшоном или длинный жакет — примерно такой, как у моряков. Ничего этого в шкафу не было. Я поменяла трусы, достав свежие из ящика и засунув использованные в угол верхней полки шкафа. Еще я достала из ящика толстые носки и запихнула их в кроссовки. Хотя то, что я сейчас делала, могло показаться нелепыми поступками сумасбродки, я не чувствовала себя ни сумасшедшей, ни
Но куда я пойду? Я ведь даже не знаю, где искать Веронику. Я могла бы позвонить какой-нибудь из своих подруг и спрятаться у нее дома, но в этом случае я могла навлечь на нее неприятности. Еще я могла бы пойти в хореографическое училище, но там хорошо знали и очень уважали Лили, а значит, она легко сможет убедить тамошнюю администрацию, что у меня не все в порядке с головой. Лили явно доминировала во всех отношениях надо мной. Мне не следует обращаться ни к кому, кто знаком с Лили. Я решила, что придумаю что-нибудь уже после того, как выберусь отсюда. Мне следовало торопиться, потому что как только врач придет и осмотрит мои зрачки при помощи своего маленького фонарика, то сразу поймет, что я не принимала сегодня выписанного мне лекарства.
Я еще раз осмотрела приготовленные вещи и легла в постель с приподнятым настроением, потому что теперь у меня была одежда, в которой я могла выйти из дому. Осталось только придумать, как это сделать. «Когда комната будет пустой…» — сказала мама. Сейчас здесь находилось все, что было моим: мои предметы одежды, книги, письменный стол. Все мое имущество умещалось на территории в пятнадцать квадратных метров. Если я сбегу, мне не достанется в наследство обувной магазин, и вся та работа, которую я в нем выполняла, окажется напрасной. Реалии были таковы, что работала я в магазине много и что бабушка мне за это почти ничего не платила на том основании, что магазин якобы принадлежит и мне. Теперь же я осознала, что на самом деле мне ничего не принадлежит и что, если я сбегу, мне придется начинать все с нуля. Письменный стол я купила сама, он был очень красивым, из резного дерева, и мне было жаль, что я уже больше не увижу его и не сяду за него, чтобы составлять отчеты о деятельности магазина или чтобы систематизировать данные о своих ученицах и составлять план занятий. Иногда, если я сидела за письменным столом очень долго, в течение нескольких часов, бабушка приносила мне стакан молока и, усевшись рядом, наблюдала, чем я занимаюсь. Зачастую она придвигала стул с обивкой из розового бархата, на котором сидела, к столу и начинала давать мне советы. Или же просто смотрела на меня и говорила: «Какие у тебя красивые пальцы!» А я теперь замышляла удрать от нее. Раньше мне даже в голову бы не пришло, что такое возможно.
Я услышала, как Лили подъезжает в инвалидном кресле к двери комнаты. Мне тут же подумалось, что вообще по квартире она наверняка ходит, как все здоровые люди. Это ее инвалидное кресло начинало действовать мне на нервы. Стрелки часов показывали половину первого. Я снова притворилась, что сплю, а когда Лили подъехала к моей кровати, сделала вид, что просыпаюсь. Я специально не стала откидывать волосы с лица: мне не хотелось, чтобы она могла всмотреться в мои глаза.
— Который час?
— Полдень. Хочешь воды?
Я отрицательно покачала головой. Лили меня в чем-то, похоже, заподозрила. У нее на коленях лежали очень длинные вязальные спицы и клубок белой шерсти.
— Я вяжу тебе свитер, — сказала она.
— Не знаю, выживу ли я и смогу ли его носить, — ответила я, произнося слова едва ли не по слогам.
— Не болтай глупостей. Ты вернешься как новенькая, и свитер у меня будет уже готов.
Я не знала, что Лили умеет вязать. У нее никогда не было времени проявить себя в качестве домашней хозяйки, поскольку она должна была обеспечивать средствами к существованию нас троих — свою дочь, меня и себя, — и это далеко не всегда ей легко удавалось: был период, когда продажи упали до нуля, и Лили пришлось снизить цены на пятьдесят процентов, теряя в результате этого много денег, пока ей наконец не пришло в голову прорекламировать свой магазин в различных туристических справочниках, и тогда ситуация резко изменилась. А еще как-то раз мама исчезла на четыре месяца, и Лили пришлось одной возиться со мной. Мне тогда было восемь лет, и я увидела, как Лили плачет и спрашивает себя, что она сделала такого плохого, за что ей досталась такая непутевая и неблагодарная дочь. Я сразу же начала стараться вести себя так, чтобы не доставлять бабушке еще больше хлопот и чтобы, так сказать, компенсировать ей разочарование, которое вызывала у нее дочь. Мама появилась через четыре месяца с таким видом, как будто ничего не произошло, привезя с собой несколько нарисованных ею картин и вшей, которые тут же перекочевали и на нас. Она сказала, что мы даже представить себе не можем, как замечательно в Таиланде, что ей хотелось бы там родиться и что она осталась бы там навсегда, если бы у нее не было нас. Еще она сказала, что снова поедет туда, как только сможет. Лили повесила картины на стены и не стала маму ни в чем упрекать — как будто и в самом деле ничего не произошло. «Когда ты станешь взрослой, тебе придется о ней заботиться, — сказала мне Лили. — Она — это какой-то кошмар, но при этом — моя единственная дочь, и ради нее я способна на что угодно. На что угодно».