Украсть Ленина

Тарн Алекс

— У-у-у! — снова перебил его Вовочкин вой.

— А ну, всем молчать! — Витя звонко шлепнул ладонью по столу.

Воцарилось молчание. Все с изумлением смотрели на обычно невозмутимого Витьку. Даже Вовочка перестал подвывать и топать ногами.

— Молчать! — Витька еще раз шлепнул ладонью. — Слушайте. Мы зачем тут собрались, кто-нибудь может мне объяснить? На бегемотов смотреть? Пить мертвую? Вадя, извини, но я пас. Продолжайте втроем. Мы еще даже Питера толком не видели. На Васильевский ногой не ступили. Я вообще тут, можно сказать, ногой не ступал, все больше — на лимузинах этих чертовых. Хватит лимузинов. Я на Смоленку поеду, на кладбище. А вы бывайте. Продолжайте свою культурно-развлекательную программу.

— Молодец,

Витька, — сказал Вовочка, утер слезы и встал. — Я с тобой.

Веня тоже поднялся.

— Извини, Вадя…

Вадик растеряно развел руками.

— Ну, коли так, тогда конечно… Хотя и жаль программу: там такое, такое… — он удрученно махнул рукой. — А, впрочем, черт с ней, с программой. На кладбище, так на кладбище. Сейчас я команду дам.

— Стоп! — крикнул Вовочка. — Никакой команды. Никаких лимузинов и кортежей! На такси поедем, вчетвером. «Четыре В», как когда-то.

— Точно, — одобрил Веня. — На такси. Хотя лучше было бы на метро. И чтоб ни одного топтуна в радиусе десяти километров. Не бойся, Вадя, мы тебя защитим.

— А как же… — Вадик показал на стол с выпивкой и закусками.

— В ларьке затаримся, сырками и портвейном… — неумолимо припечатал Витька. — Ну? Кто не с нами, тот…

4

Портвейна времен их юности в ларьке не оказалось. Ни ханыжного «Агдама», ни рабоче-крестьянского «Кавказа», ни аристократической «Иверии».

— А вы чего ждали? — сардонически хмыкнул Вовочка. — Нонеча не то, что давеча. Истребили наш портвейн господа реформаторы. Сначала портвейн, а за ним и все остальное…

Пришлось брать водку. К водке добавили хлеба, рыбных консервов и крупно порубанной докторской колбасы. Выгрузились из такси у моста, молча постояли на знакомом берегу, посмотрели на тихую речку.

— Вот мы и дома, — сказал Витька.

— Ага, — подтвердил Веня. — Все такая же. Течет, но не изменяется.

Вовочка кашлянул осипшим горлом, хотел что-то сказать, но раздумал. За их спинами ходил взад-вперед взволнованный Вадька, хлопал себя по карманам, что-то бормотал неразборчиво.

— Что случилось, Вадя? Потерял чего? — невинно поинтересовался Вовочка.

— Мобилу. Мне из Лондона должны отзвонить. Важный партнер, а трубка не в звоне. Нехорошо получается.

Веня покачал головой. Большую часть дороги Вадик вел деловые переговоры со всем светом.

— Эту, что ли? — Вовочка вынул из кармана мобильный телефон, который тут же зазвонил, словно только того и дожидался.

— Ага, — обрадовался Вадик. — Давай сюда.

— Ой, смотри, смотри, полетел… — удивленно произнес Вовочка. Телефон описал дугу и с плеском упал в Смоленку. — А теперь нырнул… Прямо амфибия какая-то, а не мобила. Где ты такую достал, Штюбинг?

— Ах ты… — Вадик непроизвольно дернулся вслед за утонувшим телефоном, яростно выругался, схватил Вовочку за лацканы. — Ты понимаешь, что сделал, клоун?

Вовочка смотрел на него спокойно, с некоторым даже любопытством.

— Может, тебе вернуться, Вадя? — насмешливо спросил Витька. — Нехорошо получается: важный партнер, а ты не в звоне. Иди, мы поймем.

— Иди ты сам… — Вадик красочно конкретизировал место назначения и, вздохнув, отпустил Вовочку. — Пошли уже, ладно…

Вот оно, старое кладбище, помните? Главная аллея, мощеная круглым разнокалиберным булыжником, а по краям — изуродованные фонарные столбы, замшелые камни, ржавая канитель покосившихся решеток. Молодая весенняя зелень на деревьях, кладбищенский лопух, крапива, земляника. Развороченные надгробья, взломанные склепы, ангелы с отбитыми крыльями, устало опирающиеся на обломленные кресты. Сядем, чуваки, сядем вон там, на знакомой площадке под старыми кленами — помните эти клены? Налей-ка, Веник, да по полной, чтоб жизнь раем

не казалась, чтобы водочной сивушной горечью стекли по горлу прошедшие тридцать лет, чтобы вернулись прежние запахи и звуки, чтобы вздрогнули, заплясали перед разом повлажневшими глазами знакомые призраки и тени сумрачного василеостровского вечера. Видишь, качнулась ветка, мурашками пробежала дрожь с позвоночника по листьям кустарника, метнулось в непроницаемой гуще зарослей что-то неясное, быстрое, острое, ранящее? Это твое детство, чувак… неужели не узнал? Вон оно, отражается в той морщинистой озабоченной луже, вон оно, в этой пушистой рябине, в том упругом повороте тропинки…

Давайте-ка еще по одной, чтобы сердце уцелело, чтобы не раздавило на сжатии скомканную душу, чтобы не разорвало на расширении ставшую вдруг тесной грудную клетку!

Они пили сосредоточенно, молча, из одного стакана, найденного здесь же, аккуратно насаженного кем-то человеколюбивым на сучок ближнего деревца. Им не требовались слова — зачем слова близнецам, сидящим на одной пуповине, которая перекачивает от сердца к сердцу общую кровь? Они просто сидели рядом, уставившись, как в зеркало, в темную глубину чащи, состоящей из древесных стволов, каменных обелисков и надгробий, похожих на пни.

«Немые, что ли?» — подумала Лакримоза. Она смотрела на четверых странных бухариков сквозь щель полуразрушенного склепа, расположенного метрах в пяти от площадки. Немые обычно еще и глухи… может быть, и эти — тоже? Бухарики сидели спиной, и, в случае их глухоты, можно было бы без опаски попробовать выбраться из склепа и дать деру. Лакримоза бегала быстро, а уж кладбище знала, как свою левую руку, то есть, наизусть, до самой тоненькой незаметной веночки.

Она подобрала камешек и бросила в сторонку — проверить. Нет, блин, все четверо, как по команде, повернули головы в направление шума, а один, приземистый и краснорожий, даже мазнул голубенькими глазками по стенке, за которой она пряталась. Мазнул и отвернулся, ничего не заметил, бомж поганый. А может, и не бомж… сейчас сам черт не разберет: бомжи теперь всякие бывают, иной раз и одеты прикольно, так сразу и не скажешь. Выйти, что ли? Типа, как со шлангом: мол, я тут клумбу поливаю, никого не трогаю… Да… выйдешь, а они тебя — цап! Вдруг это и не бомжи вовсе, а педофилы? Возраст как раз соответствует: стариканы слюнявые. Лакримоза посомневалась и решила пока не выходить, потерпеть. Хотя малая нужда уже припирала самым серьезным образом.

Можно было бы надуть лужу прямо здесь, в склепе, но это выходило совсем не готично, особенно учитывая то, что Лакримоза провела в этой могиле целую ночь. Скелета там, правда, уже не сохранилось… да что скелета — ни единой косточки не осталось: все пиплы растащили. До чего дошло: на всем кладбище негде с мертвецом переночевать! Могилы, блин, пустыми стоят. Она так и сказала вчера Асмодею, когда он по ходу хлестаться начал, что ночевал в могиле рядом с тремя шестами. Чего интересного спать в гробу без скелета? Что тут такого готичного? Вот если бы рядом череп лежал, это, понятно, жесть. А так — ерунда.

Но Асмодей не соглашался. Он сказал, что разоренные могилы это, наоборот, самая крутая готика, потому что дух мертвеца по ходу хочет туда вернуться, и если обнаружит, что место занято, то может такой трабл устроить, что мало не покажется. Это звучало убедительно, но Лакримоза уже начала прикалываться, а если она начинала прикалываться, то никогда не могла вовремя остановиться — такой характер. Плюс ко всему, она была ужасно зла на Дарк Мага, который снова испугался и убежал в самый последний момент, хотя на этот раз никто не мешал, они лежали в сторонке рядышком, и Лакримоза уже держала его за самое то, а другой рукой доставала презик. Ну почему ей так не везет на парней? Эдак недолго и в старых девах остаться!