ULTRAмарин
Шрифт:
Когда деньги кончаются, резинки можно накрутить на палец, и они напомнят обладателю, что еще недавно были натянуты на зеленые кирпичики.
Конечно, из них не свяжешь канат, который вынесет на поверхность после крушения, но веревку, чтобы удавиться, видимо, можно.
Сейчас, в эпоху электронных расчетов и пресных пластиковых карт, что-то ушло. Меньше реальных денег, но аптечная резинка должна остаться как свидетельство романтического кровавого времени, когда она связывала судьбы людей стальными канатами наживы.
Маленькое круглое резиновое колечко! Сколько горя и радости ты принесло, сколько людей
Катится по Руси резиновое колечко. Куда оно катится? Бог его знает. Стоят мужики на дороге, как и в прежние времена, и думают…
Стаканы и рюмки
Они стоят в кухонном шкафчике у хозяина и ждут, ждут, когда он их вызволит из темного плена, нальет в них что-нибудь и приложит к губам хотя бы на время.
Стаканы всегда немножко давят рюмочки размером и широтой, иногда грозно позвякивают в их сторону.
Рюмки более изящны, у них есть талия и всего одна ножка, но они не чувствуют себя инвалидами – наоборот, их миниатюрность и грация позволяют не отвечать на хамское дребезжание носорогообразных стаканов.
Раньше хозяин больше любил стаканы. Он нервно хватал первый и сразу, одним залпом, жестко прильнув, опрокидывал в себя. Потом брал полный до краев второй и так же залпировал емкость одним махом, после чего падал лицом на стол. Иногда и стакан падал, но из-за своей толстой и грубой структуры не разбивался, катался по полу, брошенный. Бесчувственная тара даже не понимала, что убивает его, не протестовала против такой безжалостной эксплуатации, рюмки негодовали.
Когда стакан ставили в шкаф после пьянки, иногда даже не помыв, он еще долго хвалился, что был в руках у хозяина и они славно поговорили. Все это было вранье, рюмки слышали, что хозяин ругал кого-то. Но разве это разговор – ни тонкости, ни диалога.
Все изменилось, когда появилась она, другие напитки – другая посуда.
Рюмки стали дольше бывать за столом, их чаще держали в руках, они грелись на этом костре сплетенных рук. Иногда их даже забывали в длинных разговорах, и они оставались наполненными до утра. Теперь их всегда мыли нежные руки, аккуратно и бережно. Они возвращались в шкаф, гордые и сияющие, стаканы грозно дребезжали, забытые и пустые. Послестаканная жизнь очень нравилась рюмочкам, да и хозяину тоже.
Дошло до того, что осенью решили собрать гостей по какому-то важному поводу, даже постелили на стол скатерть, и рюмки стояли на белоснежной ткани своими хрупкими ножками и купались в лучах нового абажура, занявшего место одинокой пыльной лампочки.
Вечер был прелестным, рюмочки летали, в них журчало что-то сладкое и незнакомое, что-то яркое, с других берегов. У них даже закружилась голова, когда начались танцы, одна упала от избытка чувств, переполненная новым напитком, но не разбилась, ее сберег шелковый шарф, сползший с плеча нового наряда будущей хозяйки.
Ее, не разбившуюся на счастье, взяли с собой в спальню, где она провела всю ночь на столике у кровати. Она все видела, и в шкафу еще долго об этом говорили шепотом, пока наглые стаканы все не опошлили, тряся своими жирными немытыми боками и звякая гадко.
Стаканы, одним словом, – ни тонкости, ни изящества. «Тара есть тара, что ни налей в нее, все равно мочой станет!» – так гневно утверждали рюмки,
Потом она пропала. Хозяин искал ее и не нашел, все кончилось. Теперь на его столе гуляют только стаканы. Целыми сутками они убивают хозяина своим отвратительным содержимым, даже на ночь не возвращаясь в шкаф. Они все время при деле. Стаканы победили. Дураки, они не понимают, что скоро их вынесут, как мусор, новые хозяева.
Рюмки безмолвствуют, робко надеясь, что еще понадобятся…
Старое потертое портмоне и дипломат
Я кошельков не ношу, лопатники тоже не жалую, борсетки презираю, а портфели считаю очень буржуазными и в руки их не беру. Деньги, когда они водились, всегда держал в карманах, ближе к телу, так казалось надежнее, хотя больше, чем сам, никто не украдет. Нелюбовь к кожгалантерее гнездилась в самом детстве – сначала ранец, а потом школьный портфель прижимали к земле, наваливались своим бессмысленным грузом и не давали воспарить в небо. Единственное, что из этих предметов осталось в памяти, – старое потертое портмоне из кожзаменителя и чемоданчик типа дипломат, подаренные папой в девятом классе. Он купил себе новые, а старые отдал мне, признав меня таким образом совершеннолетним.
Что носить в портмоне, я не понимал. Деньги на обед в школьном буфете там терялись, как гайки в коробке с гвоздями и скрепками, паспорта тогда у меня не было, прав тоже. Можно было хранить фотографию любимой, но и ее не имелось. Носить пустой бумажник – как-то глупо, и я его выбросил. С дипломатом все сложилось иначе – я стал ходить с ним в школу и сразу повысил свой рейтинг среди тех, кто носил тетради, засовывая их под брючный ремень, или в папках с тесемками, как в кальсонах.
С этим дипломатом я получил два образования, среднее и высшее. Польза от них была невелика, но дипломы тогда не продавались в переходе, да и в городе, где я учился, первый переход появился, когда я все окончил.
Это угловатое чудовище для переноски вина и грязного белья из бани ждало меня из армии. Устройство это чудо советской кожгалантереи имело блядское – он открывался в самый неподходящий момент, и все держали палец на крышке, страхуя себя от неожиданного извержения содержимого.
Такой момент у меня случился. После вуза я работал на одной швейной фабрике в плановом отделе и считал цены на женское белье типа панталоны.
Занятие это для меня привлекательным не было, рассматривать целый рабочий день женскую сбрую в разных фасонах и расцветках и считать, сколько чего стоит в деталях этих предметов, – для двадцатилетнего молодого человека, прямо скажем, не самое романтичное дело, да и болезнь могла развиться профессиональная – фетишизм, а тогда даже молока не давали за вредность, суки профсоюзные.
Посчитать, сколько стоят трусы, было не самым главным в той работе. Нужно было согласовать в государственном органе, за какую цену главный орган женщины-матери будет защищен от непогоды и чужих глаз. Страна определяла, сколько и каких трусов нужно советской женщине, а главное – какова должна быть их цена. Родина-мать не могла пускать государственный вопрос на самотек, всем должны были быть доступны трусы – и академику, и путеукладчице, с голой жопой государство никому ходить не разрешало, не то что теперь.