Шрифт:
Звонок настиг Егора в самый разгар выяснения отношений с заведующей дома культуры. Номер был незнакомым, и Егор раздражённо выключил аппарат.
Cтоило выйти на улицу под колючий дождь, телефон зазвонил снова.
– Да!
– Вы Егор? Маслов?
Женский голос медовой густоты и охряного оттенка.
– Да.
– Мне говорили, вы занимаетесь реставрацией картин.
Строго говоря, реставрацией он не занимался, если не считать спасённый пару лет назад натюрморт: хозяйка начиталась интернет-форумов и решила "обновить" картину посредством мыльной губки. Егор неделю возился,
Однако возражать медовому голосу было решительно невозможно.
– Ну... А что за картина?
– Я думаю, начало двадцатого века. Холст. И, по-моему, масло.
Немногословна и самоуверенна. Наверняка брюнетка в алом деловом костюме. Четырёхкомнатная квартира и портрет бабушки в тяжёлой раме. Или бабушкиной болонки.
– И что с ней?
Хорошо бы просто потемневший лак. С прорехами в холсте он, пожалуй, не справится.
– Мне кажется, там есть дописки. Я хотела бы восстановить исходный вариант.
Звучало заманчиво, уж с растворителем он как-нибудь справится. Да и любопытство высунуло нос: представилось, как из-под толстощёкого небрежно выписанного лица появляется неизвестный шедевр Рафаэля.
Но совесть заставила уточнить:
– Лучше, наверное, в реставрационную мастерскую.
– Её нельзя перевозить, - сказала она, как о тяжелобольном. Значит, всё-таки прорехи. Или краска сыплется.
– Я живу недалеко от Дубны, туда довольно неудобно добираться, но вы могли бы пожить у меня, пока будете работать. Естественно, на полном пансионе. Я в Москве, так что до места вас довезу сама.
Полный пансион у девушки с медовым голосом - это звучало заманчиво. С другой стороны, километров 130 от Москвы, а то и дальше. И наверняка полная глушь без мобильной связи - похоже на начало фильма ужасов. Егор хмыкнул.
Четырёхкомнатная квартира плавно трансформировалась в деревянную развалюшку у дремучего леса.
– Исторической ценности портрет не имеет.
Ещё одна иллюзия разбилась.
– Я могла бы заплатить вам...
– озвученная сумма была выше любых притязаний.
– Этого достаточно? Материалы, естественно, за мой счёт.
Это было вовсе не естественно, но приятно. Интересно, как звучит её голос, когда она улыбается?
– И всё же, - он ещё колебался, - есть опасность испортить...
– Я заплачу половину вперед.
И тогда он сделал самую большую глупость в своей жизни.
Он согласился.
* * *
Егор Маслов был художником-самоучкой, чего в глубине души страшно стеснялся. Заканчивал он заштатный технический вуз, где в первом же семестре на лекциях по черчению проникся красотой геометрических форм и оттенков чёрного. Лекал он не признавал, к линейкам относился скептически, но твёрдая рука и интуитивное понимание формы позволяло ему виртуозно выполнять самые сложные чертежи.
Особенное удовольствие доставляла ему работа с ненавистными студентам объемными проекциями, а тени и блики технического рисования приводили буквально в экстаз.
Собственно, на одном черчении он и вытягивал сессии. Масловские чертежи
Парой лет позже, когда черчение перевели на компьютерную основу, судьба его оказалась бы плачевной. Маслов жил в мире объемных форм, который никак не пересекался с картинками на мониторе, так что работа на компьютере по сей день казалась ему сродни шаманским пляскам. Максимум, чему он научился - это погуглить на смартфоне. Ну и в тетрис поиграть.
В трёхмерный.
Безвольно осев в тихом КБ, Егор продолжал предаваться той же страсти, благо в магазинах появились книги по технике живописи. Динамичное масло и капризный акрил, строгая тушь и нежная пастель, а в особенности любимый грифель - медленно раскрывали перед ним свои секреты.
Но вот беда - интуитивное масловское чувство гармонии было чересчур строгим, слишком... чертёжным. Его портретам недоставало выразительности, а пейзажам - экспрессии; они оставались старательными ученическими работами. А почти монохромная гамма отпугивала и тех, кто подбирает "пейзажики под обои".
Был у художника Маслова и ещё один недостаток, губительный для кустаря: педантичная до занудства тщательность при вспомогательных операциях. Если эмульсионный грунт на картон предписывалось наносить в два-три слоя, и всякий раз ждать полного высыхания, для Егора это становилось законом, столь же абсолютным, как расположение теней и бликов на освещённых формах. Если лак следовало наносить через год после окончания картины, то этот год она проводила в кладовке лицом к стене.
Годы шли, картины накапливались, признание не торопилось.
Месяца два назад Егор отдал три пейзажа в местный дом культуры. Заправляла тамошней выставкой-продажей гюрза в сиропе Римма Николаевна, распоряжающаяся домкультурными финансами воистину железной рукой. Кроме комиссионного процента с продажи доморощенные художники платили ей абонентскую плату за амортизацию стен. Тем не менее, многие считали это хорошей возможностью заявить о себе.
В этом месяце ядовитая Римма сообщила о повышении платы, мотивируя это непопулярностью масловских работ. Придя в ДК, он обнаружил все три пейзажа в самом тёмном углу фойе, возле чёрной лестницы. Егор возмутился, гюрза с тухлой улыбкой сообщила, что пасторальный реализм нынче не в моде. Егор пригрозил забрать картины, что железную леди ничуть не испугало: "Вас таких много, это я одна!"
"Заявление о себе" грозило подорвать масловский бюджет. Именно в этот момент на него свалился непонятный заказ.
Все проблемы решились в полчаса, как по щучьему велению. Римма Николаевна получила оплату за три месяца вперёд под обещание перевесить-таки масловские пейзажи к центральному фойе; начальство утвердило отпуск за собственный Егоров счёт; родители предупреждены, кассета в автоответчике очищена.
Егор был свободен и готов к приключениям.
* * *