Уотт
Шрифт:
Мистеру Грейвзу было что порассказать по поводу мистера Нотта, Эрскина, Арсена, Уолтера, Винсента и остальных, чьи имена он забыл или никогда не знал. Однако ничего интересного. Знания он черпал как из опыта своих предков, так и из своего собственного. Поскольку на мистера Нотта работал и его отец, и отец его отца и так далее. Это, выходит, было еще одной последовательностью. Его семья, говорил он, придала саду нынешний вид. О мистере Нотте и его юном господине он мог сказать только лучшее. Тогда Уотт впервые был причислен к категории юных господ. Но мистер Грейвз мог с тем же успехом говорить о своих собутыльниках по таверне.
Однако основным предметом разговоров мистера Грейвза были
Уотт не был первым, кому мистер Грейвз излил душу в этой связи. Поскольку много лет тому назад он излил душу Арсену, когда его проблемы были еще в зародыше, и Арсен дал совет, которому мистер Грейвз воспоследовал буквально. Но из этого так ничего и не вышло.
Эрскин тоже был допущен к откровениям мистера Грейвза и Эрскин расщедрился на совет. Это был не тот же совет, что у Арсена, но мистер Грейвз воспользовался им по мере сил. Но из этого ничего не вышло.
Мистер Грейвз так прямо не сказал Уотту: Что ж, значится, мне делать, мистер Уотт, чтоб у меня заладилось с женушкой, как раньше. И, возможно, правильно сделал, поскольку Уотт был бы не в состоянии ответить на такой вопрос. И это молчание, возможно, было бы неверно истолковано мистером Грейвзом и означало бы, что Уотту совершенно все равно, ладит мистер Грейвз с женой или нет.
Вопрос, тем не менее, был задан напрямик. Впервые, закончив ссылаться на свои неурядицы, мистер Грейвз не ушел, но остался там, где был, безмолвно и выжидательно теребя свою шляпу (мистер Грейвз всегда снимал шляпу, даже на открытом воздухе, говоря со старшими по званию) и глядя на Уотта, стоявшего на ступеньке. И по мере того, как лицо Уотта принимало свое обычное выражение — как у судьи Джеффриса, возглавлявшего Духовную комиссию, — надежды мистера Грейвза услышать что-нибудь себе на пользу воспарили высоко. К сожалению, Уотт в это время думал о птицах, их стремительном полете, их мелодичном напеве. Но вскоре, устав от этого, он вернулся в дом, закрыв за собой дверь.
Однако недолгое время спустя Уотт начал выкладывать ключ на ночь под камень рядом с приступкой, и выставлять в полдень кружку чая под шапкой, и выставлять днем бутылку портера со штопором в теньке. А ввечеру, когда мистер Грейвз уходил домой, Уотт забирал кружку, бутылку и ключ, которые мистер Грейвз возвращал туда, где их находил. Но вскоре Уотт перестал забирать ключ. Чего ради забирать ключ в шесть, если в десять его надо выкладывать? Поэтому ключ не знал больше своего гвоздика на кухне, а знал лишь карман мистера Грейвза да камень. Но если Уотт и не забирал ключ ввечеру, когда мистер Грейвз уходил, забирая только кружку с бутылкой, он все же никогда не забывал заглянуть под камень, забирая кружку с бутылкой, чтобы убедиться, что ключ на месте.
Затем одной ненастной ночью Уотт выбрался из теплой постели, спустился вниз, забрал ключ и завернул его в клочок ткани, который оторвал от своего одеяла. Потом он снова положил его под камень. Проверяя же его следующим вечером, он обнаружил его таким, каким оставил, в одеяле, под камнем. Поскольку мистер Грейвз был на редкость понятлив.
Уотт раздумывал, есть ли у мистера Грейвза сын, как у мистера Голла, сын, который
Порой Уотт мельком видел в прихожей или в саду мистера Нотта, замершего или медленно двигающегося.
Однажды Уотт, выйдя из-за куста, чуть не столкнулся с мистером Ноттом, отчего на мгновение опешил, поскольку не вполне закончил приводить в порядок свое платье. Однако опешил совершенно зря. Поскольку руки у мистера Нотта были сцеплены за спиной, а голова склонена к земле. Тогда Уотт, в свою очередь посмотрев вниз, поначалу не увидел ничего, кроме короткой зеленой травы, но затем, присмотревшись повнимательней, разглядел маленький синий цветок, а рядом с ним жирного червяка, зарывающегося в землю. Возможно, именно это и привлекло внимание мистера Нотта. Некоторое время они постояли вместе, хозяин и слуга, склонив почти соприкасающиеся головы (что, не так ли, дает приблизительный рост мистера Нотта, если считать, что земля была горизонтальной), пока червяк не исчез, и остался лишь цветок. Однажды цветок исчезнет, и останется лишь червяк, но в этот день цветок остался, а червяк исчез. Тогда Уотт, посмотрев вверх, увидел, что глаза мистера Нотта закрыты, и услышал его дыхание, тихое и неглубокое, как дыхание спящего ребенка.
Уотт не знал, рад ли он или печален оттого, что не видит мистера Нотта чаще. В каком — то смысле он печалился, а в каком-то радовался. Печалился в том смысле, что хотел встретиться с мистером Ноттом лицом к лицу, а радовался в том смысле, что боялся этого. Да, действительно, насколько он хотел, настолько же и боялся встретиться с мистером Ноттом лицом к лицу, его желание заставляло его печалиться, страх — радоваться, что он видел его так редко, и, как правило, на изрядном отдалении, и так мимолетно, и часто сбоку и даже сзади.
Уотт раздумывал, больше ли повезло в этом отношении Эрскину.
Но по мере того как тянулось время, как это делает время, а период службы Уотта на первом этаже подходил к концу, это желание и этот страх, эта печаль и эта радость, как столь многие другие желания и страхи, столь многие другие печали и радости становились все бледнее и бледнее, а под конец так и вовсе перестали ощущаться. А причиной этому было, возможно, то, что Уотт мало-помалу отринул всю надежду, весь страх когда-нибудь встретиться с мистером Ноттом лицом к лицу, или, возможно, то, что Уотт, продолжая верить в возможность когда-нибудь встретиться с мистером Ноттом лицом к лицу, начал считать ее осуществление не имеющим никакой важности, или, возможно, то, что по мере того как интерес Уотта к тому, что звалось духом мистера Нотта, возрастал, его интерес к тому, что считается телом, убывал (поскольку это обычное дело, что когда в одном месте что-либо возрастает, то другое в другом убывает), или, возможно, какая-то совсем другая причина, вроде обыкновенной усталости, не имеющая ничего общего с вышеупомянутыми.
Вдобавок к этому немногочисленные обличья мистера Нотта, уловленные Уоттом, были уловлены не отчетливо, а словно бы через стекло, не через увеличительное, через обычное: восточное окно поутру, западное окно ввечеру.
Вдобавок к этому фигура, облик которой Уотт порой улавливал в прихожей, в саду, редко была одной и той же фигурой два раза подряд, но настолько разнообразной, насколько Уотт разглядел, в своей дородности, комплекции, росте и даже цвете волос и, разумеется, в манере двигаться и не двигаться, что Уотт никогда бы не подумал, что это была одна и та же, если бы не знал, что это мистер Нотт.