Употреблено
Шрифт:
Утром Наоми обнаружила, что, по-видимому, заснула рядом с Аростеги. Ноутбук стоял открытым на полу – ночью она сидела там, прислонившись спиной к кровати, упершись ногами в стену, и смотрела фотографии Наоми, исполнявшей роль Селестины на операционном столе. Лежа в постели, Наоми грезила, что она и есть Селестина, разрезанная Тина, только не на операционном столе. Она находилась в легендарной парижской квартире Аростеги и лежала на маленькой, неудобной мраморной столешнице, а слегка преображенный в духе фотореализма Ари разделывал ее и ел, заботливый и благодарный, смакуя и расхваливая каждый ее кусочек, сама же Наоми поощряла его разделывать ее и дальше и, конечно, отрезать ей груди, а в конце концов и голову, которая все прекрасно осознавала и не переставала нежно улыбаться, даже когда профессор принялся есть губы. Когда Наоми повернулась к спящему Аростеги, период полураспада сна еще не закончился – она даже испугалась: вдруг ее голова сейчас
На первом этаже профессора тоже не оказалось. Наоми осталась в доме одна. Прошло три дня, Аростеги так и не вернулся.
Оглушительный стук в дверь напугал Наоми; несколько минут он сидела, съежившись от страха, в спальне Аростеги и только потом осмелилась выйти, потихоньку спустилась по лестнице, вздрагивая от каждого нового удара, чтоб посмотреть, кто же вознамерился посягнуть на ее одиночество. Когда-то сама Наоми впервые подошла к дверям дома Аростеги и постучала, и этот эпизод накладывался в ее сознании на сегодняшний визит незнакомца, только теперь уже она превратилась в осунувшегося, небритого отшельника, неврастеника-философа – даже ее немытые волосы словно поседели, – а неизвестный у двери играл, сам того не зная, роль вновь прибывшей Наоми. За три дня она полностью погрузилась в жизнь Ари, которую теперь олицетворял этот дом и вся его обстановка, поэтому отчасти и произошло смещение самоидентификации, а с другой стороны, оно было преднамеренным: Наоми хотелось перевоплотиться в Аростеги. Она еще не смыла с груди хирургическую разметку, как Ари смыл со щеки татуировку убийцы, старательно нарисованную заботливой Наоми. (В этом она увидела оскорбление и даже намек на разрыв.) С того вечера в саду, когда Аростеги оперировал ее, Наоми еще не переодевалась, не выходила из дому, чтоб раздобыть еды, и, что совсем уж ненормально, не лазила в интернете, даже не открывала ноутбук и не включала планшет. Обшарив все ящики, полки, шкафы и комоды в доме, Наоми вовсе не чувствовала себя злоумышленницей, вторгшейся в частную жизнь Ари, – именно потому, что он ушел, не сказав ни слова, и не вернулся, таким образом отказавшись от самого себя, отказавшись от Аростеги, поселившегося в этом домике в Токио, покинул его, как рак-отшельник покидает раковину – свое временное пристанище, когда она становится ему мала. А благодарная Наоми заползла в эту раковину и стала ее новым жильцом – самкой Аростеги, похожей на Селестину, но все-таки не Селестиной.
С тех пор как стемнело, Наоми еще не спускалась вниз. Теперь она зажгла те самые тусклые, бледные лампы, светившие ей, когда она впервые вошла в этот дом, и ощущение дежавю – у входа стоит Наоми – усилилось настолько, что, открывая раздвижную дверь, она уже приготовилась обнаружить за ней саму себя. Увидев на пороге женщину в строгом темно-синем деловом костюме и рубашке с отложным воротничком, явно очень расстроенную и едва сдерживавшую слезы, Наоми пришла в замешательство, ведь она действительно узнала эту женщину и не понимала, как такое может быть. Та смотрела на Наоми во все глаза, ее сжатая в кулак рука, которую она не успела донести до двери, застыла в воздухе, рот приоткрылся от удивления и разочарования – увидеть Наоми женщина явно не ожидала.
– Qui ^etes-vous? [34] – спросила она, едва сдерживая непонятное Наоми возмущение.
– Я Наоми. А вы?
Грозная, сжатая в кулак рука медленно опустилась – очевидно, сейчас она жила своей жизнью.
– А где Ари? Ари живет здесь? Вы живете здесь вместе?
Услышав ответ Наоми, женщина перешла на английский и говорила уверенно, решительно, с легким франко-немецким акцентом.
– Да, Аристид Аростеги живет здесь. Но сейчас его нет дома. Скажите, пожалуйста, как вас зовут?
34
Кто вы? (фр.).
– Я его подруга. Я ждала его, а он так и не пришел…
Ее узкое лицо вдруг сморщилось, она разрыдалась, отвернулась, смутившись, и тогда Наоми увидела смешное оттопыренное ухо и убедилась, что перед ней аудиолог Аростеги – и Ромма Вертегаала – Элке Юнгблут.
Наоми
– Мне не сразу удалось выйти на профессора Мацуду из Тодая. Ари сказал, через него можно связаться при необходимости. Он не хотел сообщать свой адрес напрямую. Сказал, что не хочет подвергать меня опасности. Я ведь гражданка Франции, а он – подозреваемый в громком убийстве. И так далее. Однако я должна была приехать в Токио, чтобы встретиться со специалистами из Корейской Народно-Демократической Республики. Я аудиолог. Некоторые наши слуховые инструменты производятся в Северной Корее. Ари вам не рассказывал, что носит слуховой аппарат?
– Он говорил, у него немецкий. “Сименс”, кажется.
Элке печально улыбнулась.
– Такой аппарат, как у него, обычно называют китайской подделкой, только он не китайский. Их производят в Северной Корее, и это не просто подделка, это особая корейская модель. Да, логотип на них штампуют сименсовский – корейцы не то чтобы жульничают, скорее маскируются. А у нас есть один французский производитель электроники, который очень хочет попасть на рынок слуховых инструментов. Возможно, бренд будет называться “Голос вечного президента”. – Элке загадочно улыбнулась самой себе. – Мои амбиции выходят за рамки непосредственной профессиональной деятельности, как вы, вероятно, поняли. Так вот, прежде чем выпустить корейский аппарат на западный рынок, мы попросили Ари протестировать его, и Ари согласился. И мы устроили так, чтобы он пришел ко мне в гостиницу сообщить о результатах. – Голос Элке дрогнул. – Но он не появился. Ари писал мне, когда был уже в пути, но так и не доехал. Я привезла с собой аудиологическое оборудование. Мы с корейскими специалистами собирались отладить программное обеспечение, а затем они должны вернуться в Пхеньян. Теперь я в серьезном затруднении. Без отчета Ари я не знаю, что говорить корейцам. Не хотелось бы их разочаровывать, они ведь могут разозлиться не на шутку. А вы новая подружка Ари? Американка, кажется?
– Я родилась в Канаде. У меня двойное гражданство.
Непонятно, почему Наоми посчитала уместным сообщить об этом, вероятно, отсылки к Франции, Германии и Северной Корее навели на мысль о паспортах. Интересно, есть ли у Канады, в отличие от Франции и США, дипломатические отношения с Северной Кореей, подумала она между делом. Можно, конечно, открыть “Эйр” и снова забраться в интернет, правда, последние три дня Наоми жила так, словно интернета нет и в помине, и испытывала от этого такое облегчение.
– Я журналистка. Пишу материал об Аростеги для нескольких журналов. Я тоже удивилась, когда он не явился домой.
Последнее прозвучало двусмысленно, как и хотела Наоми. Ее собственный затрапезный вид, конечно, заставлял усомниться, насколько она объективна в отношении всего, что касается Ари; Наоми и Элке были друг другу под стать.
– Элке, а ваши коллеги из Северной Кореи знают об Ари? Знают, что он тестирует аппарат?
– Конечно. Он ведь знаменитость мирового масштаба, и им известно, какая у него репутация, потому они и заинтересовались. Такой человек предпочел северокорейские технологии, да еще технологии столь приватного свойства. Волнующий мир звука, речи, языка и коммуникации. Вам не попадались философские книжки Ари для детей? С прекрасными иллюстрациями Селестины? Очаровательные и слегка меланхоличные. Говорят, десятилетнему Ким Чен Ыну дали почитать эти книжки, и он проглотил их моментально, вот почему Аростеги в КНДР так уважают. Их там считают ярыми противниками капитализма и потребительства. Однако очень возможно, что корейцы Аростеги недопоняли.
Повисла ироничная пауза, и Наоми успела мысленно выпороть себя за то, что прочла только три книги Аростеги, купленные в аэропорту – можно сказать, книги для начинающих, – и вряд ли разобралась в аростегианской политфилософии лучше десятилетнего наследника династии Ким.
– В этом деле, конечно, замешаны и личные мотивы.
– Ромм Вертегаал, – подсказала Наоми.
Глаза у Элке были не разного размера, как описывал Ари, просто несимметрично располагались на лице – левый значительно выше правого, и казалось, что она все время усмехается, скептически приподняв бровь; а теперь, когда Элке действительно подняла бровь, совокупный эффект получился совсем уж комичный, но и слегка пугающий: такая диспропорция словно указывала на некое психическое расстройство, патологию.
– Вижу, Ари основательно посвятил вас в свои дела. – Элке обеими руками убрала волосы от лица и слегка взбила прическу.
– Он хотел сообщить мне всю необходимую информацию, чтобы я писала… со знанием дела.
– Однако часть этой информации обнародовать не следует.
– Например, ту, что касается программы “Вертегаал”?
– Например, да. Эта программа представляет собой определенную опасность – в коммерческом, политическом и неврологическом смысле, а также – на что неоднократно указывал Ари – в философском.