Ураган
Шрифт:
— Да-да, — согласилась жена. — Он человек и умный и справедливый… Но ты, наверное, устал. Солнце только что склонилось к западу, и собрание еще не скоро. Ложись, поспи… А я тут сберегла пельменей, что стряпала к Новому году. Недавно под нашими окнами без умолку трещала сорока — предвестница радости. Я ждала твоего возвращения, только не думала, что это так скоро случится.
Лю Дэ-шань, не раздеваясь, прилег на кан. Жена принялась растапливать печь, и комната вмиг наполнилась едким дымом.
Лю Дэ-шань попробовал было уснуть, но дым душил его. Он встал и, закурив трубку, направился
— Что ты не спишь? Куда пошел? — спросила жена.
— Пойду посмотрю, что во дворе делается.
Он вышел во двор, постоял некоторое время, вдыхая с наслаждением чистый морозный воздух. Затем открыл дверь амбара. Амбар был полон золотистого зерна. Лю Дэ-шань прошел в огород. От заготовленного им хвороста осталось совсем немного. «Придется съездить за хворостом», — подумал он и побрел дальше. Зайдя в конюшню, Лю Дэ-шань очень удивился: откуда взялась еще одна лошадь?
Вернувшись в дом, он спросил об этом жену. Оказалось, что лошадь она взяла для Ли Всегда Богатого.
— Он одинокий, дома у него никого не осталось. Вот я и поставила лошадь пока к себе, — объяснила она. — Скажи ему, чтобы забирал.
Лю Дэ-шань приготовил лошадям на ночь корм, затем спустился в подполье.
— Что у тебя тут делается? — раздался оттуда громкий возглас.
— А что случилось?
— Да большая часть картошки сгнила. Чего же вы смотрели, когда складывали? Нужно было перебрать. Придется ее завтра вытащить и просушить.
Лю Дэ-шань любил свою семью, свой дом, свое хозяйство.
— Работник-то он редкий, — говорили о нем раньше соседи, — да только все для себя. У него и кукуруза, и чумиза лучше, хотя земля такая же, как у всех, а вот попробуй спроси, как это получается, ни за что не скажет.
Это была правда. В то время Лю Дэ-шань думал прежде всего о себе. Да и на фронт он ушел вовсе не потому, что стремился помочь Народно-освободительной армии одержать окончательную победу, а потому, что для него это было самым выгодным делом.
Как-то раз заявилась жена Ли Чжэнь-цзяна и с таинственным видом сообщила:
— Ужасные дела будут скоро, сосед. Закон вышел: если у тебя три лошади — две отдай, а если две — так одну. Урожай тебе также не оставят. Сколько бы ты ни трудился, получишь лишь то, что тебе положено.
Лю Дэ-шань тут же пошел и записался носильщиком, которых набирали в то время для армии. Он решил, что только это спасет его хозяйство, потому что семьи фронтовиков пользовались особыми льготами.
Но на фронте Лю Дэ-шань убедился в другом. Никакого различия между бедняками и середняками там не делали. Ему доверяли, его ценили, смотрели на него, как на равноправного члена фронтовой семьи. А после того случая, когда он разоружил и привел двух гоминдановских солдат, командиры, бойцы и носильщики начали относиться к нему с еще большим уважением. Много нового узнал, увидел и понял Лю Дэ-шань в армии. Это заставило его резко изменить свои взгляды на жизнь. Он окончательно и бесповоротно решил поддерживать крестьянский союз.
Пока муж был занят осмотром своего хозяйства, жена накрыла на стол. Обед сегодня оказался даже лучше новогоднего. Он состоял из пельменей, жирной тушеной свинины с лапшой
Отдохнув после обеда, Лю Дэ-шань отправился в крестьянский союз.
Сяо Сян распорядился привести на собрание и Хань Лао-у. В то время как Лю Дэ-шань рассказывал о фронтовых делах, Чжан Цзин-жуй пристально наблюдал за лицом арестованного. Хань Лао-у то краснел, то бледнел. Бывший помещик заметно нервничал и постукивал каблуками по земляному полу.
Наконец, когда Лю Дэ-шань заговорил о том, что войска Чан Кай-ши отступают при первом же натиске и разбегаются врассыпную, Хань Лао-у вскочил с места и рванулся к двери. Чжан Цзин-жуй сделал движение, желая загородить ему дорогу, но начальник бригады тихо сказал:
— Не надо. Пусть идет.
Однако Чжан Цзин-жуй все-таки выглянул за дверь.
Хань Лао-у прошелся по двору и, заложив руки за спину, остановился:
«Уж если этот дрожавший перед помещиками Лю Дэ-шань с такой дерзостью и нескрываемой радостью говорит теперь о разгроме войск Чан Кай-ши, значит, рассчитывать больше не на кого и не на что».
Хань Лао-у присел на крыльцо, подперев руками отяжелевшую от напряжения и бессонных ночей голову.
Бежать? Но как? Это бессмысленно. И куда? До своих все равно не добраться, а вести подрывную работу среди людей, самые трусливые из которых с помощью палки разоружают автоматчиков, — просто безумие. Да и зачем, если армия все равно разгромлена?..
Чжан Цзин-жуй, проскользнув мимо Хань Лао-у, вышел за ворота и наткнулся на У Цзя-фу, вооруженного пикой.
— Ты знаешь, кто во дворе? — шепотом спросил Чжан Цзин-жуй.
— Конечно, знаю. Не беспокойся, не убежит.
Чжан Цзин-жуй обошел двор. Часовые всюду стояли на своих местах.
Хань Лао-у с трудом поднялся, сделал шаг к двери, на момент в нерешительности остановился перед ней, но затем с силой толкнул ее ногой. Он направился прямо к Сяо Сяну и, отозвав его в сторону, глухо сказал:
— Хочу поговорить…
— Хорошо, — спокойно ответил начальник бригады и жестом пригласил в соседнюю комнату.
Собрание давно уже кончилось и в большой комнате наступила тишина, а они все еще говорили. Зимняя ночь медленно плыла над уснувшей деревней. Вань Цзя уже в третий раз подлил масла в лампу, а они говорили и говорили.
Только когда пропели петухи и на востоке зажглась заря нового дня, Вань Цзя спросонок услышал последние слова Хань Лао-у:
— Это все. Больше мне сказать нечего. Я был связан только с этими людьми. После пятнадцатого августа мне был передан приказ от начальника передовых частей гоминдановской армии. Я наведался в эту деревню и ночевал здесь у покойного брата. Я только что изложил вам, как и когда связался с указанными мною людьми. Кстати, побывал я и у Лю Дэ-шаня, но когда на следующее утро через своего человека велел ему явиться, он просто сбежал из деревни. Все это чистая правда, без единого слова лжи. Да, я признаю, что совершил несколько преступлений против односельчан, и все же прошу у вас снисхождения. Если вы даруете мне помилование, я из благодарности обещаю исправиться и честным трудом искупить свои преступления.