Ураган
Шрифт:
— Много будешь знать, скоро состаришься… — Андрей рассмеялся. Он смеялся совсем не так, как в доме отца, и вообще держался иначе — словно был совсем другим человеком. — Если уж по науке… — Андрей сделал паузу и многозначительно подмигнул Ченцову. — Так вот: мы можем все!
— Как?
— Все!
Ченцова не удовлетворил такой ответ, но Андрей уклонялся от расспросов. Некоторое время Вадим Аркадьевич молча стоял у окна, глядя на дождь, и вдруг сказал:
— Идем. Пройдемся.
— В эдакую-то хлябь?
Но Ченцов уже накинул плащ и первым вышел на улицу. Сквозь шуршание дождя по деревьям бульвара
Справа мерцали огни Лужников. За ними электрической туманностью до самого горизонта светилась Москва. Слева высилась громада университета.
Шаги Андрея были мельче, но, широко размахивая руками, он легко поспевал за Ченцовым.
— Может быть, хватит, а? — проговорил он и остановился. — За каким чертом ты потащил меня в эту мразь? Я для тебя и без того уже нарушил режим.
— Ты нездоров?
— А по-твоему, режим нужен только больным и старцам — кому он вовсе и не надобен?
— А, понял… — Ченцов опять попытался заглянуть под капюшон Андрея. — Извини. Очень хотелось поговорить.
— Славно поговорили, — с добродушной иронией сказал Андрей, обведя вокруг широким движением руки, и повернул обратно, к дому. — Не пойму, почему говорить нужно в первом часу ночи.
Ченцов склонился к самому его лицу. Казалось, вот-вот его нос, острый и длинный, как клюв большой тощей птицы, коснется лица друга.
— Не знаю, — неожиданно повысил голос Ченцов, — сумеют ли использовать это как нужно? Я не политик, но всем существом чувствую неразрывную связь между тем, что делаю, и самой высокой политикой. Нет сейчас более важной цели, нежели мир.
— Эва, куда: политика!
— Да, да, именно туда! Если вы, черт вас дери… Если ты и тебе подобные не сможете использовать «тау» для ликвидации этого ужаса, грош вам цена!
— Ой-ой-ой! — Андрей из-под капюшона посмотрел на Ченцова. — Уверен: у нас порядок. Только добейтесь габаритов. Пока ваша чертовщина — не Лайка и не Белка.
— Да, габариты — это ужасно, — пробормотал Ченцов. — Просто ужасно. — И устремился вперед, будто торопясь уйти от собственных мыслей.
— Постой, погоди! — рассердился Андрей. — Пожалуйста, не психуй. Поди скажи Тимоше, что ты гений, а твои «тау» будут доставлены, куда и когда нужно.
— Желаю тебе… так желаю… — бормотал Ченцов. — И так я тебе, Андрюша, завидую. Ах, как завидую!.. Ты же можешь даже глянуть на луну с заднего фасада, а?!
— Поглядеть и — домой, чай пить. Удивительная штука — чай с молоком. И к нему мед. И знаешь, есть такие сушки — горчичные. Вот бы к чаю с молоком! Это да! По науке! После луны.
— Мерзость! Чай с молоком! Даже в детстве не мог…
Дальше до дома шли молча. Андрей сел в машину. Рука Ченцова лежала на опущенном дверном стекле. Он задумчиво размазывал капли дождя.
— И все-таки завидую: ты вот такой. У тебя такое дело. И вообще…
— Век летающего короче воробьиного.
— Ну, непременно уж…
— Я не о том. Существовать
— И вылетавшись можно работать.
— Можно, да не всем охота. Больше яблони разводят. Иные с утра до вечера на корде лошадей гоняют. Но это редко. Кто попроще — яблонями занимается. Еще цветами.
— А ты?.. Ты тоже не останешься у дела?
— Я и сейчас почти сыт, — нахмурился Андрей.
— Значит, яблони или лошади?
— Скорей уж цветы. А вернее всего — писать. Всю жизнь мечтаю: написать бы воздух. Воздух и человека воздуха. Летающего человека. И машину.
— А я думал, стихи…
— Стихи — это тоже здорово! Люблю стихи:
Мне с тобою, как горе с горою, Мне с тобой на свете встречи нет.
Но весенней лунною порою Через звезды мне пришли привет…
— Твое?
— Увы, нет!
Шум двигателя смешался со смехом Андрея.
Прошуршали шины.
Вдали, за поворотом бульвара, исчезла белая полоска света. Следя за нею взглядом, Вадим пробормотал:
— Нам с тобою, как горе с горою… О ком бы это он?..
Покачал головой и, шлепая по лужам, побрел домой.
3
Шипение баллонов по мокрому асфальту, удары воды снизу по машине, когда она проносится над большими лужами; брызги, когда они летят в стороны или оседают на стекле и через минуту обращаются в сухие пятна, мешающие смотреть; ошеломляющий свет встречной машины, одинокий пешеход, не спеша переходящий дорогу, — все вызывало реакцию Андрея — мгновенную, точную. И вместе с тем его мысли были далеко и впервые вернулись сюда, на мчавшийся навстречу автомобилю асфальт, лишь в тот момент, когда показался знакомый сложный перекресток. Кончался город. Нога плавно остановила машину: он решил не ехать дальше. Некоторое время смотрел немигающими глазами сквозь грязное стекло, потом развернул автомобиль и погнал обратно. Гнал со всей скоростью, какую мог выжать. Непреодолимо хотелось домой. Хотелось увидеть Веру. Именно сейчас. Непременно. Это стало необходимо. Более необходимо, чем ехать в Заозерск и ложиться в постель для отдыха перед утренним выходом на аэродром. Вера! Она была сейчас необходимее всего на свете! Необходимее самого света. Сейчас. И, может быть, всегда? Или?..
Отомкнув дверь квартиры, Андрей неслышно прошел в столовую и остановился перед дверью спальни. Вдруг подумалось: а правда ли, что ему этого так хочется? И следовало ли сейчас быть здесь?.. Пальцы, лежавшие на ручке двери, ослабли… И тут вдруг ручка опустилась сама, нажатая с другой стороны. В полуосвещенном прямоугольнике двери стояла Вера.
При виде Андрея она не удивилась. С глубоким вздохом протянула руки и охватила его шею. Прижалась лицом к его лицу. Андрей сразу почувствовал, что щека ее мокра. Целуя, ощутил соленость слез. А Вера, всхлипывая, все крепче сжимала его шею. И вдруг сквозь вкус соли и привычный аромат терпких духов Андрей услышал противный запах вина. Кровь прилила к лицу. Но Вера влажными губами закрыла ему рот, словно угадав и предупреждая вопрос.