Ураган
Шрифт:
— На этот раз, — продолжал Лестер Мид, — те, что взошли с ним на гору, были люди сильные, потомки пуритан. Души их были преисполнены любовью к добру, глаза излучали свет, подобный отражениям звезд небесных на поверхности вод. Их сильные тела не страдали от непогоды, они были крепки, суровы, чисты как дети и не знали пороков. Люди спали под звездами. Внизу, где начинался город, трепетали во тьме первые огни. Зеленый дьявол приблизился к людям. И надежда зеленым огнем возгорелась в их сердцах. Надежда в самом вещественном, самом соблазнительном из своих воплощений — деньги: зеленые бумажки, монеты, золото. «Хотите стать богатыми?» — спросил дьявол. Они не видели его лица, только огромные, как у быка, глаза. Чтоб разбогатеть, надо много трудиться, отвечали они, нет, не хотим, мы довольствуемся тем, что имеем. «Трудиться? Много трудиться? — Искуситель засмеялся, клубок змей вырвался из его рта. Вы получите баснословные богатства, а трудиться вам не придется.
— И соблазнились сильные люди, потомки пуритан, — продолжал Лестер. Заросли бананов принесли им миллионы, они стали властителями мира, господами вселенной. Надо было, чтоб кто-то возглавил их, тогда они уселись на слитки золота и выбрали себе вождя — Зеленого Папу. Разве это не сон, не сказка? Дьявол растет, множится, как миллионные прибыли, он возник из надежды, зеленой надежды народа, которому был предназначен более высокий удел. Но народ этот свернул с прямого пути. Андерсон Искуситель предложил им нашу землю, он дал им богатства, ради которых не надо трудиться, ибо трудятся другие. И эти другие копаются в земле — больные, потные, грязные, нищие, слепые, те, чей вечный жребий — работать на сильных мира сего, соблазненных Искусителем…
Воцарилось молчание. Лестер Мид поднес к губам стакан, в котором почти не было виски — только растаявший лед.
Мисс Морган сказала тихо:
— Странно, я тоже думала об этом. Но богатства Зеленого Искусителя сделали нас… Мы перестали быть сильными. Мы просто угнетатели, и все…
— Ради бога, не надо выводов! — воскликнул Том. И Уокер поддержал его.
— Никаких выводов! Никаких! — повторял он. Что сказано, то сказано, ну и довольно!
— Но тогда зачем было говорить? — Хорошо воспитанная мисс Морган с трудом скрывала раздражение.
— Для того чтобы О'Бринд, — Уокер с наслаждением выговорил имя, как бы любуясь очаровавшей его женщиной, — знала, как сочинять песенку о человеке, из карманов которого вылетали зеленые бабочки, об Андерсоне Искусителе, творце зеленых богатств, и о Зеленом Папе.
Одна только Лиленд видела, какая буря поднялась в душе Лестера Мида.
— Не стоит говорить, выводы и так видны каждому. Кучи денег, плантации, богатства, ежегодные прибыли, исчисляемые в миллионах, — вот за что отдали мы свой мир. Не власть над миром, власть у нас есть, а мира нет — это разные вещи. Мы хозяева здешних земель, мы держим в своих руках зеленые соблазны. Но не забудьте, дьявол не вечен, придет час Господень, час Человека…
— Ураган! — сказал инженер Смоллет. Он был человек практический и хотел разом покончить со всеми этими разглагольствованиями. Что это в самом деле, словно неудачная воскресная проповедь!
— Инженер прав. Только не тот ураган, о котором он говорил, не страшная, непреодолимая сила природы, нет. Настанет час Человека, ураган поднимется снизу, из глубин земли, как вопль протеста, и сметет нас всех.
Том Бекер отыскал за дверью щетку и закричал, размахивая ею:
— Вон, вон отсюда, вон! Я смету вас всех, я ураган! Кто перепрыгнул через щетку, кто пригнулся, чтоб избежать удара в спину.
— Ну-ка, Том, потанцуй со щеткой! — крикнул кто-то.
Миссис О'Бринд заиграла веселый танец, пары пустились в пляс. Когда музыка звучала медленнее, пары разделялись, и каждый спешил найти себе другую партнершу, тот же, кому не хватало дамы, вынужден был танцевать со щеткой до тех пор, пока музыка снова не замедлит темп.
Уокер попросил Лиленд заменить у рояля миссис О'Бринд. Мистер О'Бринд так увлекся мисс Морган, что забывал менять партнершу и танцевал до тех пор, пока кто-то не вырвал ее из его объятий. Сообразив, что ему придется танцевать с собственной супругой, мистер О'Бринд быстро нагнулся и поднял щетку. Уокер был в восторге от благоразумия идеального мужа и как бы в порыве танца нежно прижал к себе прелестную светлоглазую О'Бринд. О, как ему хотелось поцеловать ее сейчас же, сию минуту, пока она еще в его объятиях! Но ее уже нет, и Уокер топчется один со щеткой в руках. До чего же глупо! Дурацкая щетка вместо прекрасной миссис О'Бринд, вместо сладкого запретного плода! Но что поделаешь!
— Не знаю, может быть, это и не зеленый дьявол, но какой-то бес определенно вселился в ваших друзей, — сказал Лестеру Миду инженер Смоллет. Танцуют, как безумные, но, боюсь, это станет пляской смерти, если вовремя не принять меры. Ураган, о котором вы говорите, недалек. Униженные, угнетенные, замученные поднимутся, чтобы отомстить за свои страдания. Я думаю написать об этом в своем докладе без обиняков.
— Щетку бросили, на рояле больше никто не играл, а танцы все продолжались. — Уокер брился в ванной и через открытую дверь разговаривал с Тьюри Дэзин, сидевшей в гостиной. — Мисс Морган с О'Бриндом.
— Мне кажется, этот молодой старик должен быть импотентом.
— Ревнуешь.
— Нет,
— Ну а я, ты уже знаешь, с очаровательной миссис О'Бринд.
— Эта мне больше нравится.
— И мне тоже.
— А еще кто с кем танцевал?
— Том Бекер с инженером. Пьяные в дым.
— Однако тоже столковались.
— Не знаю, столковались или нет, в том смысле, на который ты намекаешь, — голодной кошке всегда мясо снится… Но Том действительно лез к инженеру целоваться, говорил, что любит его, как отца, а инженер обнимал Тома и уверял, что любит его как брата. Если бы ты там была, ты с кем бы стала плясать?
— С Лиленд.
— Ну, тут твое дело гиблое.
— Начисто. До того нормальная женщина, просто тошно. Да еще этот муж, псих психом, великий борец за справедливость.
— Он и вчера проповедовал. Про какой-то новый опустошительный ураган небывалой силы. Он пронесется над плантациями и сметет нас всех. И будет это, когда придет час человека и бог победит зеленого дьявола.
— Он просто невозможен. Живет вне нашего прямоугольного мира. И слава богу. Слыхал ты его теорию насчет прямоугольного мышления? Мы осуждены мыслить в пределах параллельных линий, так он говорит. Банановые плантации имеют форму четырехугольника, и дома рабочих тоже, и мы все, живущие здесь, свыкаемся с ощущением безысходности, так как параллельные линии никогда не сходятся, они всегда остаются на одинаковом расстоянии одна от другой, и мы несем в себе эту невозможность слиться с самим собой, два человека существуют параллельно в каждом из нас. Он уверяет, что там, где кончаются четырехугольники плантаций, человек — уже не знаю, реально или в воображении — продолжает видеть параллельные линии, они идут все дальше, дальше, в бесконечность и никогда не сходятся. То есть он хочет сказать, что мы, здеш- ние жители, постоянно стремимся к чему-то, что никогда не сбудется, никогда. Человек в отчаянии хочет укрыться в своем жилище после целого дня изнурительного труда, но видит, что дом его — тоже продолжение параллельных линий, и он ведет их, ведет до тех пор, пока сон не сомкнет его веки…
— Ты стала проповедницей новой теории. — Уокер, выбритый, свежий, в светло-синем костюме, пожал руку Тьюри Дэзин. Она дала ему сигарету.
— И он утверждает, — продолжала Тьюри Дэзин, что эту дьявольскую геометрию изобрел Зеленый Папа. Те, кто работает на плантациях, не должны чувствовать себя спокойно, уверенно, линия их жизни проходит через труд и домашний очаг, они тянутся к устойчивости, к уверенности в завтрашнем дне, но все это там, где сходятся параллельные линии, то есть нигде [18] .
18
18. …все это там, где сходятся параллельные линии, то есть нигде. — Астуриас (словами Мида) выстраивает образ-символ «дьявольской ловушки», предстающей в виде пространственных прямоугольников, составляющих основу бытия рабов Компании. Это и прямоугольные плантации и прямоугольные дома — человек привыкает к параллельным линиям, остающимся на постоянно равном расстоянии между собой.
«Мы несем в себе эту невозможность слиться с самим собой», — говорит один из героев, — «…человек… реально или в воображении — продолжает видеть параллельные линии, они идут все дальше… в бесконечность и никогда не сходятся… мы… постоянно стремимся к чему-то, что никогда не сбудется…» Эту дьявольскую геометрию изобрел Зеленый Папа. Лишь ураган, считает Астуриас, способен разрушить эту безысходную параллельность, ураган, сметающий все линии, переворачивающий и соединяющий, казалось бы, — невозможное.
Подобный образ-символ с успехом был использован Андреем Белым в романе «Петербург». «Мокрый, скользкий проспект пересекся мокрым проспектом под прямым, девяностоградусным углом; в точке пересечения стоял городовой…
И такие же точно возвышались дома, и такие же серые проходили там токи людские, и такой же стоял там зеленожелтый туман.
Но параллельно с бегущим проспектом был бегущий проспект с тем же рядом коробок, с тою же нумерацией, с теми же облаками.
Есть бесконечность бегущих проспектов с бесконечностью бегущих пресекающих призраков».
И совсем как Зеленый Папа рассуждает реакционер сенатор Аблеухов, мечтающий «проткнуть проспектными стрелами» фабричное население, а еще лучше, чтобы «вся, проспектами притиснутая земля, в линейном космическом беге пересекла бы необъятность прямолинейным законом; чтобы сеть параллельных проспектов, пересеченная сетью проспектов, в мировые бы ширилась бездны плоскостями квадратов и кубов: по квадрату на обывателя…» И у Астуриаса: «Представь себе наши плантации, прямоугольные, две стороны длинные, две короткие, приделать только с четырех сторон решетки, и вот мы — звери в клетках… все клетки, клетки, клетки… до самого моря», — говорит один из героев. «Клетки, звери и укротители».
«Опять проклятые параллельные линии! Страшно! Страшно!» — с отчаянием восклицает один из обитателей «клетки».