Урок
Шрифт:
…Вдруг Виктор Мишутин, будто бы очнувшись от дурного сна, кинулся к Кире Говоровой, с силой отшвырнул ее, закричал:
— Дуры! Это садизм!
Стало тихо, стало на редкость тихо — было слышно, как поскрипывают под майским ветром нагие, чуть зеленеющие ветви старых берез.
— Ударьте в последний раз и пойдем… — выговорил в абсолютной тишине Женя Ромашов.
И опять, в третий раз, решили его послушать. Кира Говорова подбежала, занесла каблук над лицом лежавшей навзничь Пантелеевой, но опустить его не успела… В ту же секунду Виктор Мишутин сильным ударом в челюсть кинул Ромашова на землю. Кира растерянно опустила
На полдороге Мишутин их остановил: «Вернемся, посмотрим». Они вернулись и поначалу ничего не поняли: ее не было на поляне. Они усомнились, та ли это поляна, но алые пятна на старых листьях и молодой траве сомнений не оставляли.
(Лариса Пантелеева, когда все ушли, поднялась из последних сил, побрела, упала, ее увидели, доставили в больницу.)
Они стояли молча, растерянные, опустошенные. Одна из девочек посмотрела осуждающе на мальчишек:
— Эх вы! Как в зоопарке стояли…
— Мы наблюдали, потому что вы били, — пояснил Женя Ромашов.
— А мы били, потому что вы наблюдали, — находчиво ответила Лида Медведева.
И они опять пошли к школе — бившие и наблюдавшие. Большинство наблюдавших лишь сегодня узнали о существовании Ларисы Пантелеевой — школа эта большая, экспериментальная, в ней учатся около трех тысяч человек.
(Я воспроизвел подлинное событие, но, ни на минута не забывая о юном возрасте действующих лиц, изменил их имена и некоторые второстепенные подробности дела, потому что не хочу, чтобы эти девочки и мальчики вошли во взрослую жизнь как герои судебного очерка).
Судья В. Д. Осипова. Вопрос о мотиве одновременно и страшно прост, и страшно сложен. Это дело можно назвать и почти безмотивным, и глубочайше мотивированным — в зависимости от степени глубины исследования, от желания добраться до нравственных истоков события. И само по себе все это достаточно дико, но, я бы сказала, это загадочно дико в нашем городе — юном, красивом, архиинтеллигентном. В городе сверхсовременных технологий и современного комфорта. Интереснейших научно-исследовательских учреждений и чудесных, уютных кафе. В городе, где живут и трудятся ученые, инженеры, рабочие, решающие насущные задачи НТР. В городе студентов и школьников, изучающих «с младых ногтей» иностранные языки и математику. В городе, о котором все говорят, что он, построенный пятнадцать лет назад, находится на уровне века. Как могло это иметь место у нас?
Глава вторая
О ТОМ, КАК РАЗБИРАЛИСЬ С НИМИ
Поиск мотива и стал сквозным действием судебного разбирательства.
Судья Осипова (матери Лиды Медведевой). Расскажите, пожалуйста, о вашей семье. Как воспитывалась Лида?
Мать. Семья наша хорошая, крепкая и уже старая. В августе мы с мужем отмечаем наш серебряный юбилей, а в сентябре — его пятидесятилетие. У нас двое детей, сын — студент Института вычислительной техники. Мы с мужем много работаем. Когда мы поженились, у нас ничего не было… Мы часто задерживаемся на работе. Я, конечно, поздно заметила, что Лида качала красить ресницы…
Судья. Мы ведь имеем в виду сейчас не ресницы, а состояние души.
Мать.
Судья. Чувство жалости есть у нее?
Мать. Есть. У нас седьмой год живет кошка.
Судья (к Лиде). Вы бы ударили кошку ногой?
Лида. Нет!
Судья. Вы бы кинули камень в птицу?
Лида. Нет!
Судья. А это же живая человеческая душа! Та, кого вы жестоко били. Понимаете? Живая душа.
Мать. На нее повлияла толпа.
Лида (как эхо). Толпа…
Судья (Лиде). Когда вы играете Моцарта, вы ощущаете себя как личность? Вы чувствуете, что в вас живет что-то совершенно особенное, ваше, отличающее вас от миллионов людей?
Лида. Кажется, чувствую…
Судья. А в лесопарке чувствовали это?
Лида. Кажется, не чувствовала.
Судья. А сейчас вот, в эту минуту, вы ощущаете вашу непохожесть, ваше отличие от людей, сидящих в зале?
Зал переполнен — родители, учителя, подруги, незнакомые люди. Лида молчит.
Судья (неожиданно). Вы помните наизусть какие-нибудь стихи? Пушкина? Лермонтова?
Лида. Помню Лермонтова. «Я не унижусь пред тобою…»
Она начинает читать, и кажется, что это не судебное заседание, а экзамен — экзамен по литературе и за большим столом на высоких, торжественных стульях сидят не судьи, а экзаменационная комиссия.
Когда Лида кончает читать, кажется, что в воздухе еще долго живет, не умолкая, строка о «цене души», а после того, как она замирает, становится непривычно тихо, и судья объявляет пятиминутный перерыв.
Нелегкое это ремесло — судить несовершеннолетних! Судить почти детей! Судить тех, кто лишь начал жить, кто вызывает порой в сердце и чувство ужаса, и чувство жалости. Помимо истины данного события, которой надо добиться, чтобы точно установить степень вины и определить соразмерное ей наказание, тут должна быть раскрыта не менее существенная истина, да, да, конечно, о личности, как и в суде над взрослыми, но о личности, бурно развивающейся, становящейся уже в чем-то устрашающе определенной, а в чем-то обнадеживающе несложившейся. А самые великие минуты, когда судишь несовершеннолетних, — минуты понимания и надежды.
Осипова хорошо чувствовала — эти минуты еще не наступили…
Перед Медведевой-матерью судья допрашивала Медведева-отца, человека, хорошо известного в городе. Он был сух, строг и целеустремлен. Чувствовалось, что он борется. За что? За дочь? Или за честь семьи? И честь семьи — неплохая вещь, но должна иметь четкое место в иерархии ценностей. «Моя дочь, наша дочь, — четко, формулировочно говорил Медведев, — хорошая дочь. Первое, о чем она спросила, рассказав о том, что было в лесопарке: „Папа, что тебе за это будет?“ Она думала не о себе, а обо мне…»