Уроки любви

Уилсон Жаклин

Я была страшно польщена и нарисовала еще целый набор для пожилых женщин – помаду, расческу, ночную сорочку, фотографию внуков и телевизор. Сестра Луч поцеловала меня в щеку и сказала, что я необыкновенно умный ангелочек.

Я решила, что не буду больше возиться с папиным обучением, потому что это пустая трата времени.

Когда мы пришли в следующий раз, отец лежал на подушках неподвижно, с серым, изможденным лицом и лиловыми кругами под глазами. Я думала, что он будет еще раздражительнее обычного, но он взял меня за руку, а по щекам у него текли слезы, скатываясь вбок, к ушам. Я не могла понять, слезятся у него глаза от изнеможения или он

действительно плачет. Мне было неуютно и неловко, и в то же время я чувствовала нежность. Я присела на краешек кровати и стала рассказывать, что он скоро поправится, что ему совсем уже недолго осталось лежать в больнице, что скоро он снова будет учить нас и возить на экскурсии. Я стала вспоминать все места, куда он нас возил, и папа пытался повторить за мной «Национальная галерея», «Хэмптон-Корт», «Виндзорский замок», «Гастингс» и «Боксхилл». Слова звучали почти неузнаваемо, и все же с моей помощью он мог сказать, в каком из этих мест собраны картины, какое принадлежало прежде королю из династии Тюдоров, какое знаменито битвой в стародавние времена и где нужно подыматься на высокий холм по узкой обрывистой тропке.

Нелегко было затрачивать столько усилий на отца, а потом, вернувшись домой, садиться за уроки. Я усвоила, кто из учителей только поворчит немного из-за несделанного задания, а кто будет тебя преследовать и мучить. Главной преследовательницей и мучительницей была миссис Годфри. Я нарисовала ее в виде амазонки с одной грудью, влекущей за своей колесницей повергнутых в прах окровавленных учеников.

У меня не было группы поддержки, как у Грейс с ее Ижкой и Фижкой. Мне приходилось бороться в одиночку. Задания по литературе были нередко до смешного легкими, французский, история, религиоведение и ОБЖ почти всегда были полной ерундой, зато с физикой, программированием и математикой я никак не могла справиться. Вот если бы у нас были домашние задания по рисованию! Но у нас был только сдвоенный урок раз в неделю – почти ничего!

Я очень старательно работала над своим натюрмортом. Я добавила еще несколько своих любимых книг: «Под стеклянным колпаком», «Над пропастью во ржи», «Тесс из рода д'Эрбервиллей», «Франкенштейн» и «Коконы», откровенно стараясь произвести впечатление на мистера Рэксбери.

Он кивал головой, читая названия, а потом улыбнулся мне:

– Миссис Годфри будет тобой гордиться.

– Миссис Годфри меня ненавидит.

– Ну что ты, нет, конечно.

– Она меня ненавидит, ее раздражает каждое мое слово. Она меня постоянно унижает и наказывает. Не знаю почему. Я по-настоящему стараюсь по литературе. То есть раньше старалась. Больше не буду.

– Продолжай стараться, Пру. Ты ее, видимо, сбиваешь с толку. Она не привыкла к таким девочкам, как ты.

– А я не привыкла к таким теткам, как она! – Помолчав, я добавила: – Вот если бы все учителя были такими как вы, мистер Рэксбери!

– Бесстыдная лесть в глаза – лучший способ завоевать учителей, – сказал он со смехом. Потом посмотрел на меня уже серьезнее и спросил: – Тебе тут нелегко приходится?

– Не очень, – осторожно сказала я.

Вот уж действительно – мало сказано!

– Я слышал краем уха в учительской, что у тебя болен папа?

– У него был инсульт. Сейчас ему немного лучше, но он все еще почти не может двигаться и говорит только отдельные слова. – Голос у меня дрогнул.

Мистер Рэксбери тепло и внимательно посмотрел на меня.

– Да, тебе сейчас тяжело. Если что, можешь использовать кабинет рисования как отдушину.

Живопись помогает отвлечься. А это тебе, чтобы ты не заблудилась.

Он сунул мне в портфель скатанный в трубочку лист бумаги. Я не стала в него заглядывать в школе, при всех, подождала до дому, до того момента, когда мама с Грейс устроились на кухне пить чай. Свернутый листок был перевязан красной ленточкой. Я ее развязала, приложила к горящей щеке, а потом намотала на палец, как толстое шелковое кольцо. И стала медленно разворачивать листок.

Это была обещанная карта – трехмерный рисунок, изображавший школу в разрезе; в каждом кабинете по учителю – в виде злых карикатур. Странные существа сновали по гардеробу и вгрызались в пиццу в столовой. На школьном дворе бесилась огромная стая этих двухголовых, когтистых и хвостатых тварей. Меня он нарисовал в красно-белом клетчатом платье, съежившейся от ужаса. Я стояла в начале тоненькой красной тропинки. Ведя по ней пальцем, я попала через школьный двор прямо к корпусу рисования, где стоял перед мольбертом мистер Рэксбери.

Я поцеловала кончик своего пальца и осторожно прижала его к маленькой фигурке с кистью в руке.

Я не стала брать карту с собой в школу. Я так часто смотрела на нее, что могла бы нарисовать с закрытыми глазами. Осторожно скатав, я спрятала ее в свой ящик вместе с кружевным бельем, которое решила никогда больше не надевать.

Это белье, господи ты боже мой! Девочки, видимо, рассказали мальчикам, и они страшно этим заинтересовались.

– Эй, Пру, ну покажи нам свое развратное белье! – орали они мне вслед.

Они ползали за мной, пытаясь заглянуть под юбку, дергали сквозь платье за бретельки лифчика и пытались задрать подол. Меня трясло от прикосновения их горячих потных рук. Я знала, что нужно оставаться презрительно-невозмутимой, но вместо этого взвизгивала и била их по рукам, выставляя себя на посмешище. Тогда они начинали меня передразнивать и говорить гадости, пока не доводили до слез. Рита и ее шайка, Эми, Меган и Джесс, наблюдали за всем этим с довольной улыбкой.

Однажды во время такой сцены по коридору проходил мистер Рэксбери.

– Эй, ребята, пропустите педагога! – крикнул он собравшейся толпе.

Они вразвалочку отошли, не слишком беспокоясь о том, видел он что-нибудь или нет, потому что старину Рэкса никто не боялся.

Мистер Рэксбери остановился возле нас, делая вид, будто читает что-то на доске объявлений. Он стоял ко мне спиной, но, когда я собралась потихоньку смыться, обернулся и подошел ко мне.

– Они тебя обижают? – спросил он.

– Нет-нет! – Я покраснела до ушей.

Мысль, что я буду ему жаловаться, да еще, не дай бог, придется упомянуть о белье, была невыносима. Мистер Рэксбери, конечно, понял, что я вру, но молча кивнул и сменил тему. Он шел со мной по коридору и рассказывал о телепередаче по искусству, которую будут показывать сегодня вечером.

– Это по кабельному телевидению. У тебя оно есть? Если нет, могу записать на видео.

– Спасибо, мистер Рэксбери, это очень любезно с вашей стороны, но у нас вообще нет телевизора, и видеомагнитофона тоже нет.

Я ожидала, что он недоуменно покачает головой, как будто перед ним существо с другой планеты, но он снова понимающе кивнул:

– Так вот почему ты успеваешь так много читать! Мне бы тоже следовало избавиться от телевизора. Мой сынишка без конца смотрит эти ужасные мультики, я уверен, что это вредно. Может быть, поэтому он все норовит стукнуть свою младшую сестру.