Уролога. net
Шрифт:
Шеев сосредоточенно плюет на что-то явно биологического происхождения, облаченное в Изину куртку.
— Толь, ты на Изю плюешь, — подал голос Ярослав.
— Не надо! — уверенным голосом командира возразил Толя. — Он в двух метрах от меня!
— Кх-м. В общем-то, верно. Только в двух метрах вниз, а не в сторону, Шеев, — заржал Ярик. — Оганес, что мне с ними делать?
— Билят! Ти какого хрена прыкалываешься? Бомжа какого-то одели в куртку Изи и падлавит мэня хатитэ? Не выйдэт! — взбесился Диланян. — Что это за бэлая хэрня в этой чорной грязной
— Успокойся, Оганес, успокойся, братан. Это… Как бы тебе сказать… Мы не прикалываемся, это не бомж, — Ярик, несмотря на всю трагичность ситуации, не мог сдержать смех.
— Они… Они сначала хлопнули одним махом по двести грамм водки. Потом у Изи вдруг появились деньги, он нас потащил в лес, а по дороге купил бутылку «Флагмана». Они из горла еще по двести накатили.
— Водки? Аны не выно двести грамм пили?
Мысль, что можно одним махом выпить двести граммов водки, привела Диланяна в ужас. Но в происходящее он все еще не верил.
— Ызя, это ти, брат? — спросил Диланян, поднимая за волосы голову булькающего в луже субъекта. — А-а-а-а! Что это ви с ным сдэлалы! Что это за бэлая хэрня?
— Это жвачка… Растворяется, кажется, в спирту.
— Е… твою мать, — высказался Диланян без всякого намека на акцент. Уронил голову Изи обратно в лужу, вытер руку об его куртку, попытался высказаться в более конструктивном ключе: — Е… ТВОЮ МАТЬ!
— Хов, че делать будем? Щас их менты заметут…
— Пагады, Ярык, дай падумат. Надо ых ко мнэ дамой везти, памит и чтобы аны спалы.
— Давай.
— Давай Саше дадым панесты Толика, а ми вдваем этого пилята возмйом! — От волнения у Диланяна усилился акцент, и его практически невозможно было понять.
— Давай.
Все бы прошло без сучка и задоринки, не обрети Изя на полдороге способность говорить. Он давно хотел это сделать, в нем клокотала ненависть к лидерам гнойным, к березам справа, к березам слева, он яро ненавидел прекрасную, редкую октябрьскую погоду, осень, рыжий ковер листьев… И одна мысль не давала ему покоя…
Вися на плечах совершенно озверевшего армянина и периодически гогочущего казанского русского, он открыл один глаз и одним выдохом выдал, пожалуй, самую глубокую философскую мысль в своей жизни:
— У-у-у-у-у, бля… Ик! Что за страна поганая… Даже выпить нормально нельзя, обязательно плохо станет, у-у-у-у… Вот в Канаде, бля, люди пьют нормально…
На этом мысль оборвалась, ибо Ярослав отпустил Изю, схватился за живот и зашелся в таком ржаче, что у Диланяна не осталось никакого желания дальше одному нести тяжесть Изиного тела. Изя упал и головой ударился об асфальт, не очень сильно, лоб только себе расцарапал…
В общем, худо-бедно довезли Шеева и Изю до квартиры Диланяна. Шеева сразу положили в спальню, а Изю надо было отмыть… Для отмывки требовалось вынуть из его карманов все его имущество, дабы оно не намокло. Из карманов было вытащено: два ножа складных, один швейцарский армейский нож, два газовых баллончика,
— Е… твою мать! На кой хер он с сабой этот арсэнал баэвика таскаэт? — удивился Диланян. — Он жэ на «Баррыкадной» жывйот! У-э-э-э! Зачэм ему вся эта хэрня? Он жэ стрелять не умэ-эт! Кто нож дэржыт в карманэ, каторы на цеп закриваэтся!
Ярослав любовно поглаживал ствол пневматического револьвера.
— Давай его родителям позвоним?
— Давай…
— Здравствуй, Мойша, тэбя Оганес бэспокоит. Папа дома?
— Да, а что случилось?
— Карочи… Твой брат отравился водкой «Флагман», сэйчас у мэня дома лэжит, атдихает. Вазми папу, адежду для Ызы, прыэзжай.
— Слушай, ты не шутишь?
— Нэт. Дай папу.
— Ладно, я ему передам.
— Давай, Мойша, буду тэбя ждат.
Отец Изи еще никогда не испытывал такого позора. Знать, что его сын напился до потери сознания и многие люди это видели… О бог, который был всему этому свидетелем, почему ты не ослепил его на оба глаза его фамильной менорой…
В результате часа через два он приехал с младшим сыном Мойшей, который и поднялся без отца к Диланяну… Мойша довольно быстро переодел Изю, но ввиду природной щуплости доверил вынос тела Оганесу и Ярославу… Видимо, энергетика этих людей как-то влияла на Изю, потому что он, очнувшись, взглянул на них, преисполнился сожаления… А заметив вдали отца, поднял виноватые глаза, выражающие все горе великого еврейского народа после исхода, и сказал:
— Ш… Ш… Шалом, папа!
Отец Изи был достаточно обрусевшим человеком, чтобы понятным всем рядом стоящим языком объяснить Изе, куда и как глубоко ему надо засунуть этот «шалом»…
На Изю это произвело странное впечатление.
Он внимательно посмотрел на отца, захотел сказать что-то доброе, сыновье, что-то очень теплое…
— П… п… папа… Ты… ты устало выглядишь… Кто поведет машину? Ты? Мойша? А может… Может, давай я поведу?
Ярослав по выражению лица отца понял, что тот если и посадит сына в машину, то лишь для того, чтобы утопить в Москве-реке.
— Дядя Абраам… Вы меня тоже не подвезете? Поздно уже, в метро пьяных много…
Он не хотел издеваться над этим бедным, скрюченным под обстоятельствами жизни человеком… Просто… Просто так вышло. И даже извиняться вроде было не за что…
После знаменитой пьянки авторитет Изи стал стремительно падать. У него не было той особой русской харизмы, обладатель которой, рассказывая в компании об очередной жуткой пьянке до потери сознания, неизменно видит уважительные лица примолкших слушателей. Быть евреем в понимании окружающих означало полное отрицание алкоголя. Изя видел, как после зачетов и экзаменов упиваются алкоголем другие. Над ними почему-то никто не смеялся. Но выражение «Шалом, папа» стало крылатым в Медицинской академии года, по крайней мере, на три. Причем проговорился о своем позоре Изя сам, ни Оганес, ни Ярик, ни тем более Толя и словом не обмолвились об этом…