Усы
Шрифт:
Аньес легонько вздохнула, и ее рука легла на его ногу; увы, зажегся зеленый свет, и ему пришлось включить первую скорость. Когда они проехали перекресток, она вполголоса спросила:
– Какую разницу?
Он прикусил губу, стараясь сдержать злость.
– Ну ты даешь!
– Что я "даю"?
– Слушай, может, хватит?
– взмолился он с комическим отчаянием.
– Да что "хватит", что случилось?
Обернувшись к нему, Аньес глядела с таким непритворным, ласковым, чуть встревоженным любопытством, что он почувствовал: еще минута, и он
– Самые удачные шутки - короткие шутки!
– Какие такие шутки?
– Ну хватит!
– оборвал он ее с яростью, которой тут же устыдился сам. И добавил чуть мягче: - Довольно!
– Чего довольно?
– Хватит, прошу тебя. Прекрати это, пожалуйста.
Он уже не улыбался, она тоже.
– Вот что, остановись-ка!
– сказала она.
– Сейчас же. Здесь!
Он понял, что она имеет в виду машину, резко свернул к обочине, притормозил прямо у автобусной остановки и заглушил мотор, чтобы подчеркнуть всю серьезность своего намерения покончить с этой историей. Но Аньес опередила его:
– Объясни мне, что с тобой творится?
Она казалась такой растерянной, такой шокированной, что он на миг усомнился в самом себе и подумал: а вдруг она по какой-нибудь невероятной причине и впрямь ничего не видит? Но какая же причина могла помешать ей? Нет, глупо было даже задавать этот вопрос и себе и, главное, ей. И все-таки он спросил:
– Значит, ты ничего не заметила?
– Нет! Нет! Нет! Я ничего не заметила, так что будь любезен объяснить мне, что я должна была заметить?
"Ну и ну!" - подумал он, вслушиваясь в этот твердый, почти угрожающий тон женщины, готовой устроить сцену, оскорбленной в своих лучших чувствах. Н-да, придется уступить, не завязывая ссоры,- тем скорее это ей надоест, как избалованному ребенку, на которого перестали обращать внимание. Однако его жена уже не говорила тоном обиженной девочки. Поколебавшись, он со вздохом ответил:
– Да ладно, ничего, - и протянул руку к ключу зажигания. Но Аньес удержала его.
– Нет!
– приказала она.
– Сперва объясни!
Он даже не знал, с чего начать. Аньес, в силу какой-то непонятной жестокости, хотела, чтобы он подсыпал соли себе на рану, непременно заговорил первым, и эта прихоть вдруг показалась ему не просто тяжко выполнимой, а почти непристойной.
– Ну... в общем... мои усы, - процедил он наконец сквозь зубы.
Слава богу, выговорил!
– Твои усы?
И Аньес сдвинула брови, великолепно изобразив недоумение. Ему захотелось поаплодировать ей. Или дать затрещину.
– Перестань, прошу тебя!
– повторил он.
– Сам перестань!
– почти крикнула она.
– Что это за выдумка с усами?
Он бесцеремонно схватил ее руку, поднес к своему лицу и прижал напрягшиеся пальцы жены к выбритому
– Поздненько ходит этот автобус, - заметил он невпопад, лишь бы дать себе передышку, одновременно сообразив, что они ушли от Сержа с Вероникой довольно рано и что глупо оттягивать объяснение, которое все равно уже начато. Аньес, и не помышлявшая об отступлении, продолжала свой допрос:
– Ну, объясни мне, в чем дело? Ты хочешь отпустить усы?
– Да прекрати ты это, черт подери!
– вскричал он, снова притиснув ее пальцы к своей верхней губе.
– Я их только что сбрил, ты разве не чувствуешь? Разве не видишь?
Аньес выдернула руку и ответила с коротким невеселым смешком, какого он доселе у нее не слышал:
– Ну побрился, и что из того? Ты бреешься каждый день. Даже по два раза на дню.
– Мать честная, да прекрати же ты!
– Если это шутка, то очень уж однообразная, - сухо заметила она.
– Ну да, еще бы, шутки - это ведь твоя специальность!
Аньес смолчала, и он подумал: "Ага, сейчас я попал в цель!" Он прибавил скорость, твердо решив не разговаривать с женой до тех пор, пока она не положит конец этой дурацкой истории. "Кто из нас умней, тот и покончит со всем этим первым", - твердил он про себя, но фраза, утратив присущий ей оттенок ворчливой благосклонности, тяжело ворочалась у него в голове, ожесточенно и тупо громыхая каждым своим слогом. Аньес по-прежнему молчала, и, взглянув на нее искоса, он увидел на ее лице смятение, больно поразившее его. Никогда еще она не выглядела такой враждебной и испуганной, никогда не играла комедию с таким агрессивным упорством. И ни одного срыва, ни единой фальшивой ноты, абсолютно безупречная игра - зачем это, к чему? Что ею руководило?
Они хранили молчание до самого дома, и в лифте, и даже в квартире, где разделись каждый в своем углу, не глядя друг на друга. Чистя зубы в ванной, он вдруг услышал ее смех, явно побуждавший к вопросу, но удержался и не задал его. Однако по звуку этого смеха, беззлобного, почти естественного, он угадал, что Аньес решилась на примирение. Когда он вошел в спальню, она улыбнулась ему с кровати, и выражение ее лица - робко-плутоватого, покаянного и уверенного в прощении - делало почти невероятным тот испуганный взгляд в машине. Она явно жалела о своей выходке; ладно, он, так и быть, проявит великодушие.
– Мне кажется, Серж и Вероника уже помирились,- сказала она.
– Может, последуем их примеру?
– Хорошая мысль, - ответил он, тоже улыбнулся и, нырнув в постель, заключил Аньес в объятия, довольный ее капитуляцией и в то же время слегка разочарованный таким скромным триумфом. Закрыв глаза и прильнув к мужу, Аньес коротко простонала от удовольствия и слегка отстранила его, давая понять, что хочет заснуть. Он погасил свет.
– Ты спишь?
– спросил он спустя какое-то время.
Она тут же откликнулась, тихим, но разборчивым шепотом: