Утешение
Шрифт:
— Это гостиница Общества слепых.
— Как же, я же здесь бывал летом, были просто приезжие, из Москвы, в основном?..
— Всех принимают. Деньги нужны. Мы же бесплатно приезжаем. Нас сюда три, четыре раза в год привозят. Разные группы. Но меня почти в каждую берут. Я тут, как у себя дома.
Женщины — Галины подружки — все танцевали в полном веселье. Молодые, совсем девчонки: одна слоновьи крупная, с лицом прилежной ученицы в роговых очках, другая маленькая, резвая, как мышка, — носились туда-сюда. Они таскали за собой паренька, похоже, невидящего совсем и каждый раз объявлялись то с новыми бутылками пива, то закуской. Стало ясно, почему здоровые то ли бандиты, то ли охранники
— Вот вы уже и отшатнулись от меня, — улыбнулась печально Галя.
— Нет, что ты, нет! Я просто… не сказала бы, я бы этого даже не понял.
— Силуэт я вижу, но человека не различаю.
Она была слепая, а он переставал слышать. Белый космос опять забирал его вместе с этими движущимися в немоте, в стремлении к мгновенному счастью людьми, уносил в невесомость, пустоту. Господи, да что же это?! Он искал утешение, а что нашел? А может, и утешение? Что его терзания в сравнении с ее потерей?
Пила она решительно. Много. Но так и оставалась в легком тонусе.
Переместились к нему в номер. Он сидел на низкой кровати, а Галя — возвышалась на стуле возле столика, со стаканом и сигаретой, нога на ногу.
— Женщина любит не за секс, не за заботу, — склонилась она вдруг к нему. — Она любит того, кто ее отвергает, кто ее, — женщина танцевально повела длинной ногой, — постоянно футболит.
Это было в точку: в душевную муку. Ваня потянулся к слепой, которая про него, как показалось, так все сразу поняла. Здесь, под светом яркой лампочки, он разглядел: в хрусталиках глаз ее, в самых сердцевинах, темнели продолговатые тонкие цилиндрики, — глаза были словно навсегда удивленными.
— Это после операции, — поняла Галя его интерес, — гвоздики забыли вынуть.
Она широко улыбалась.
— Как ты поняла, что я это заметил?
— Мужчины ведут себя одинаково. Одни только стесняются сказать, а другие говорят.
— А женщины?
— Что им до меня? Я им не соперница.
— Ну, это как сказать.
— Да ладно. Что, ты бы взял меня в жены? Хотя я хозяйка — ничем не хуже зрячей. У меня дома — специально смотреть приходят, как чисто. Дочь ходит в школу — дочь отличница у меня, я ради нее живу, — никто не знает, что мать слепая. Все собрано, вся одета, все постирано. Муж вот машину стиральную, автомат, никак мне купить не может. Себе он «десятку» купил, теперь на иномарку копит, а мне стиральную не покупает. Потому что… — она развела руками, — когда-то я его не любила, а теперь он меня терпит. Брезгует мной. А что делать, кому я еще нужна? Мне дочь надо поднять. Так, что… я все про себя знаю, — махнула Галя весело, и протянула стакан.
Ваня поддержал почин.
— А мужчины, что, все во всем ведут себя одинаково? — Ивану не нравилось, что она его уподобила остальным.
— Погоди. Ты меня так не допытывай. А то у меня там, — уткнула она пальцы меж грудей, — прыгать начинает что-то, ледоход пошел. Мне это не надо, я все про себя знаю, знаю, как будет. Давай про тебя. Ты же переживаешь, мучаешься?
— Да ну, какие мои переживания? — Иван бодряком подлил в стаканы.
— Ты хочешь сказать, что рядом с тем, что я пережила, все ерунда? Не скажи. Любовь это такие переживания — по себе знаю! Люди жизнью кончают из-за любви. Подожди, у нас там закуски с ужина полно, соки, сейчас я принесу! И ты мне все расскажешь. И я тебе все скажу.
Каждым своим движением она будто куда-то спешила, также мгновенно принесла и расставила на столе столовую тарелку со стогом порций творожной запеканки, булочками с глазурью, открытую большую коробку сока. Гостиницу и расстановку мебели, видимо, Галя знала как родной дом: никто
Слепая слушала. Он говорил, как угорелый, обожженный, проявляя слабость, смятение, терзаясь и не зная, как быть?
— Она тебя не любит, — вынесла приговор женщина, потерявшая так много, — любит того. Я это по себе знаю. Тебя не любит, но никогда не оставит. Когда ты рядом, ты будешь ее раздражать. А когда тебя нет, тебя ей будет не хватать. Она тебя не жалеет, и жалеть не будет. Но все время будет держать на поводке. Тебе это надо? Мой добрый тебе совет: брось. Рви, если сможешь. Резко. Выкини из сердца и разотри. Иначе измучаешься. Найди другую, соврати, впейся в нее, в ту, другую! Женщина, она, как вьюн, почувствует, скоро обовьет, потом сам будешь удивляться, из-за чего так переживал?
Он молчал. Думал.
— Бери молодую, нельзя жениться на женщине старше двадцати трех.
— Почему?
— Потому что она уже успела полюбить и пережить разочарование. А виноват будешь ты. Женщины мстительны.
Глаза ее смотрели мимо его лица.
— Или бери после тридцати семи. Когда женщина уже перегорела, и в мужчине ищет спасения.
Его зазноба оставалась между этими цифрами.
— А если так нужна, если так любишь, что не можешь, забирай, увози отсюда, от него, от ее зависимости, от мужа, пусть она с ним и не живет, от всего привычного, и держи возле себя, — показывала Галя, крепко сжав кулак. Слепой ее взгляд теперь упирался ему в сердце. — Но не делай того, чего она хочет. Сейчас ты в ее власти, а ей надо почувствовать над собой власть. С тем она власть чувствовала. Женщина любит силу.
— Да что значит силу-то, по-вашему?! — начинал злиться Иван. — Быть бездушным? Уметь, как ты сказала, футболить?! Мужа ты, сказала, не любила? Он слабый. А был такой, сильный, которого ты любила?
— Был. Там же, на арбузах. Там за мной, сколько парней увивалось: дыхнуть боялись! А он меня прокинул по полной программе и уехал. Я до сих пор, подумаю о нем, не могу. Люблю! Есть у меня и такой, как ты для своей. С того же времени. Хоть сейчас позвоню, он все бросит, приедет. Он на меня смотрел, как на богиню, так и смотрит. Но, может, не так, может, теперь ему меня больше жаль. Но он без меня не может. И я без него не могу. Замужем за третьем, а люблю всю жизнь того. Поэтому и советую: бросай. Или увози.
— У нее ребенок.
— Ну, и что?
— От него ребенок!
— И что? Какая разница?!
— Удивительный народ — женщины! Нет разницы, от кого родила! «Это же дитя Божье!» А почему раньше, во всем мире, нагулянного ребенка клеймили на всю жизнь и, в лучшем случае, отдавали в рабство?! Потому что все равно вырастал враг: вот он растет, как равный. А потом все равно начинает уничтожать тех, кого звал братьями и сестрами. Чужое семя, чужой род!
— Что ты сравниваешь, сейчас другие времена! Кого сейчас это колышет?!
— Какие другие?! Возьми любую мусульманскую страну? Да и у нас, по сей день, спроси в деревне, тебе сразу скажут: «выблядыш»!
— Ты про кого так, про ребенка?! Я думала, ты мужчина, а ты!..
Галя чуть не вышибла дверь: была — и нет! Только груда запеканок, чуть порушенных вилкой, булочки с глазурью, да початая коробка сока остались от нее на столе.
Он опрокинулся на постель, полежал, глядя на образовавшуюся от подтеков на потолке морду вурдалака. Господи, как захирело все на Руси! Поднялся, взял стакан: нет, в одиночку она, спасительница и отрава, не лезла. На стене — он только что обратил внимание — висела хорошая копия картины «Над вечным покоем». Иван улыбнулся: покоя не было, а к «вечному» спешить пока не хотелось. Поставил стакан, вышел в коридор.