Шрифт:
Прохор
1
— Детей убивать? — прошептал голос.
— Всех, — ответил грубый шёпот. — Дети врага — враги, которые ещё не возросли. И будут преисполнены мести.
Ладонь, шевеля пальцами, облачилась в чёрную кожаную перчатку, сжала ручку пистолета марки «ТТ»; щёлкнул затвор, взвёлся курок. Руки раздвинули ветви с тёмной листвой высокого мирта. Глаза сквозь прорези шерстяной маски внимательно осмотрели фасад кирпичного двухэтажного дома: в высоких окнах с тонкими декоративными переплётами царил сон и слюдянистый полумрак; низкое утреннее солнце над крышей слепило глаза; на высоком флагштоке болтался приспущенный какой-то старинный флаг;
Справа в метрах пяти с перерезанным горлом и согнутыми коленями лежал на спине сторож, на лбу задранной головы выделялось кровавое пятнышко от контрольного выстрела из пистолета с глушителем. Окровавленные седые волосы на затылке смешались с молодой травой на земле, бледно поблёскивали от росистых капель.
— Как думаешь, на этот раз нашли? — спросил второй широкоплечий бандит в чёрной маске, окутанный слабым серебристым туманом. Он одёрнул штанину над берцем, сбросив прилипшую листву, и махнул сжатым в кулаке револьвером системы Нагана в сторону дома. Указательный палец нервно постукивал по барабану.
— Зде-е-есь, — ответил Лазарь, тянув слово. Его руки отпустили ветви мирта. Лицо повернулось к «широкоплечему». — Точно, здесь. Спит и не подозревает, что смерть, голубушка, примчалась, нашла и на дольше не отпустит. Предупреждали… за слово положено отвечать. За не сдержавшее слово… Даже не постарался нормально укрыться. Самоуверенный. Или решил, что простится? Забудут? Перестанут искать?
Лазарь кинул взгляд на дом и отошёл к шести столбовой ротонде: голубоватое свечение било в свод белого купола из мощного фонаря, расположенного на уровне мраморного пола; по потоку света, словно в стеклянной трубе поднимались игривые белые огоньки размером чуть больше пылинки. Тихо щёлкнуло на уровне живота и слабо прошипело. Лазарь замер, вскинув удивлённые брови, внимательно осмотрел себя. Глаза в первую очередь осмотрели две круглые гранаты, взрывающиеся от удара: обе предохранительные чеки на месте. Указательный палец подёргал колечки. Лазарь успокоился, но снова щёлкнуло и уже настойчивее прошипело.
— Это ещё что? — спросил он еле слышимым голосом, ладонь сняла рацию с широкого брючного ремня, накинутого поверх футболки, и поднесла к глазам. Лазарь попробовал мягко покрутить пластиковую ручку: рифлёный чёрный цилиндрик легко поддался. — Как это? — прошептал Лазарь. — Я же когда от куста отходил… проверил и довёл до щелчка. Чингиз запретил пользоваться… Я же отключил…
Лазарь застыл недоверчивым, непонимающим взглядом на крохотных амбразурах похожих на приоткрытые жалюзи, где виднелась сеточка, прикрывающая динамик.
— Ближе-е-е, — прошептали оттуда.
Челюсть Лазаря начала медленно оттягиваться; холодный липкий пот покрыл всё тело разом; трепет незримой рукой сковал сердце, останавливал; боль пронзила грудь, пульсировала в набухших венах на висках и готова вырваться вместе с кровью наружу. Лазарь тяжело сглотнул, ему казалось, что горячие испарения страха от его тела слились с белёсыми расплывчатыми облаками на небе. Он приблизил рацию к глазам и прошептал:
— Что?..
— Ещё ближе-е-е… — очень тихо ответили.
Лазарь поднёс рацию к самому уху.
— М-х, М-ха… Ха!.. Ха!.. Ха!.. — услышал он в своей голове медленный издевательский смех, настолько грубый,
Треск из динамика рации подобно взрыву разорвал предсмертную тишину этого островка таинственной природы, по периметру обрамляющей высокий красивый дом: кипарисами, миртами, высокими бледно-зелёными гортензиями и кроваво-алыми розами.
— Ты что творишь, Лазар? — яростно прошипел Чингиз.
— Оно само, — испуганными глазами бегал Лазарь. — Отвечаю… оно само… Само. Оно само. — Его нижняя отпяленная губа в прорези маски неудержимо дрожала.
— Что с тобой? — спросил Чингиз.
— Ничего. Показалось… Я беру себя в руки. Уже всё нормально… Нормально. — Лазарь несколько раз глубоко вздохнул, на выдохе издавал лишь ему понятные звуки и действительно очень быстро успокоился. — Я в норме, Чингиз. — Но крепкие пальцы вкрутили ручку рации до отказа и зажали так, чтобы оттуда больше ничего не вырвалось, не вылетело, не разорвало изнутри, не показало жуткую неизвестность тьмы, которую на доли секунды узрели глаза и оставили страшным воспоминанием в голове до тех пор, пока бьётся сердце в этом теле.
От дома со стороны центральной двери донёсся слабый свист, еле уловимый, сразу перебитый порывом ветра в ушах.
— Расписной взломал дверь. Всё, мужи, пошли.
Четыре фигуры, пригибаясь и укрываясь за стволами невысоких канадских елей и густыми кустами роз, подбежали к приоткрытой металлической двери и втиснулись в серую темноту. За ними вошли ещё двое. Перекушенная гидравлическим ключом дверная цепочка качнулась задетая плечом. Грозно щёлкнули затворные рамы пистолетов.
Ещё шестеро бандитов в шерстяных масках на головах рассредоточились вокруг дома. Невысокая невзрачная фигура в кожаной потёртой куртке гуськом подлезла к каменным ступеням, осмотрелась и проткнула ножом все колёса чёрного пыльного BMW припаркованного впритык к фасаду в метре от двери.
— Сибиряк, первый этаж прошерсти. Мочи всех, не раздумывая. Валет, — шептал голос, — со мной наверх. Ствол наготове. Вали, не мешкая. Этот, паскуда ушлый, стрелять научен. И воевал, и ментом… успел опоганиться.
— Чингиз. — Валет приподнял на уровень глаз обрез. — Микроб не пролетит, отвечаю.
— Ага. Главное, чтобы пулька семь шестьдесят две незамеченная сквозь твой мозг в окно, как пташка не упорхнула.
— Это да, — задумчиво ответил Лазарь, ступил на лестницу; под персидской ковровой дорожкой скрипнули деревянные ступени. Полированный поручень пошатнулся от жёсткой хватки пальцев в кожаной перчатке.
— Желательно побыстрее Акулу завалить, — сказал Чингиз тихим голосом. — Свидетелей можно порезать, чтобы патроны не тратить. И тихо будет.
Под шуршание осторожных шагов обрезанные вороные стволы ружья прикоснулись к белой двери. Валет прижал ухо, слух старался уловить нежелательные движения. Он повернулся и качнул головой, тёмные глаза в оправе шерстяной маски с прорезью ждали сигнала.
Чингиз, горбясь, заглянул за угол и показал пальцами, что там ещё три двери. Неожиданно в конце коридорчика дверь приоткрылась, брови Чингиза взметнулись, кулак с «Макаровым» лёг в ладонь, большой палец опустил предохранитель, указательный — повёл спусковой крючок. Заказанное на убийство лицо Акулы, как рассеявшее марево преобразилось в широкоплечую фигуру Сибиряка: казалось, челюсть размером как бетонная плита царапала декоративные щиты на стенах; мощный подбородок, как бороной пропахивал пол; а горы мышц, как домкратом вот-вот начнут раздвигать периметр коридора.