Узелки

Соломатина Татьяна Юрьевна

Пыль, гаражи,

эхо непонимания…

Застывшие виражи

сюжетов

из прошлой жизни,

памятью

булькающие

в вечернем стакане,

дневном аперитиве

и просто

в проходных

пятидесяти граммах.

Безысходность,

напоминающая

груду

искорёженного металла,

засасывает

в кущи предыдущего воплощения.

А голос,

что вопрошает упрямо

о жизни,

светел и молод

и, прорываясь местами,

зовет прочь

из постылого города.

Вечер. Горсад. Плавный переход от липкой жары к пыльной прохладце. Сидим на каменной чаше фонтана. Лениво. Двигаться нет ни малейшего желания. Невероятным волевым усилием заставляю себя встать и пройтись вдоль прилавков с индейским товаром. Из года в год одно и то же. Не балуют жителей и гостей разнообразием ассортимента. Одесситы тут практически ничего и никогда не покупают, а туристам — и так сойдёт. «Дорогие жители и гости нашего города!» А я — ни то, ни другое. «Свой среди чужих. Чужой среди своих». Хочу на замечательный ортопедический матрас любимой кровати в среднюю полосу России. В чудесную подмосковную деревеньку с моими собственными сосенками, берёзками газоном, верандой для наблюдения за закатом и милыми сердцу комарами. Хочу, любуясь раскрашенным и подсвеченным небом, выпить по рюмашке качественного алкоголя в компании любимого, который вынесет мне плед и окружит всяческой заботой. Впрочем, его забота, как и он сам, всегда со мной. Здесь и сейчас.

Но мы сидим на разогретом бортике горсадовского фонтана, пыльные, утомлённые солнцем и седьмым днём пребывания в этом, некогда любимом мною, городе. Я и сейчас неплохо к нему отношусь. Но, как оказалось, город сам по себе. Люди, с которыми меня многое и долго связывало в этом городе, сами по себе. Причём настолько, что подозреваю: никогда и ничего не связывало на самом деле. Увы. Ура! Зато с городом всё не так фатально.

Вода в море ледяная. Утром я ныряла за мидиями. Море выталкивает меня. Я разучилась нырять. Зато научилась жить. Необходимость в сублимации отпала. Отныне я не маринист. Я — турист. Живой турист-публицист лучше дохлого мариниста-оппортуниста. Это я издеваюсь немного. Заявиться в некогда родной город кичливым туристом — всё равно, что вырядиться в красную плюшевую пижаму и кирзовые сапоги на вечеринке в честь совершеннолетия родной дочери. Прости, Одесса.

Мимо ходят люди. Мы ждём ненужного звонка от моей старой приятельницы. Всё очень вяло. У всех свои жизни. У нас — одна на двоих. Она прямо сейчас. Здесь, у фонтана в горсаду.

Смешные люди ждут, когда жизнь начнётся. «Вот я сейчас — это. А уж потом — то! Главное!»

Дородная еврейская мамочка с перекормленным, задыхающимся и вспотевшим сыночком лет двадцати пяти.

— Нет, Мишенька, я не позволю тебе сейчас жениться. Ты должен окончить аспирантуру. Мы купим тебе квартиру, сделаем там тебе ремонт, устроим тебя на кафедру к дяде Эмилю. И вот потом... И, Мишенька, эта девочка тебе не пара! Кто она? Профурсетка из неполной семьи с тремя классами церковно-приходской школы. Тебе нужна другая партия. Мы с папой против! Мы не позволим тебе…

Жди, Мишенька, жди! Слушайся мамочку. И вот потом… Потом, Мишенька, никакого «потом» у тебя не будет. Девочка от тебя уйдёт. Мамочку всю жизнь будут донимать выдуманные болезни, и ты будешь ухаживать за нею во

всю меру своих слабых ожиревших силёнок. Лет в сорок тебя, Мишенька, хватит инфаркт. В пятьдесят — разобьёт инсульт. И твоя вечно больная, здоровая, как лошадь, мамочка будет полгода подтирать твою сморщенную волосатую попку и кормить тебя через морщинистый поджатый ротик манной кашкой, приговаривая: «Вот, видишь, Мишенька! Если бы ты тогда женился на Людочке, или потом на Леночке, или пять лет назад на Танечке, ты бы подох, как собака. Бросили бы они тебя. А мамочка Мишеньку не бросит. Мама еле ножки переставляет, но за сыночком ухаживает! Мамочка так тебя любит!» И счастье твоё, Мишенька, если ты будешь уже несоображающим растением. Но если хоть капля сознания будет жить в твоём парализованном теле, то горе тебе, Мишенька! Черти с раскалённой сковородой — ничто! Комикс по сравнению с твоей заботливой мамочкой. Она похоронит тебя, Мишенька. И ещё двадцать лет, сидя на скамеечке под подъездом, будет надоедливо рассказывать соседкам, как всю жизнь удерживала Мишеньку от фатальных ошибок, как надорвала на этой почве сердце и заработала сахарный диабет. «ДиабЭт»!

Не выжить Мишеньке. Он будет жить ПОТОМ. Когда потом? Ну тогда, когда… Когда-нибудь обязательно. Не в этой жизни, видимо.

С высоты своего живого настоящего счастья я прощаю всех Мишенек этого и любого другого города. Как своих персональных, так и Людочкиных, Леночкиных, Танечкиных. Я прощаю оптом по минимальной отпускной цене всех мамочек, не исключая собственную, так много и охотно прочивших мне всяческие изощрённые мерзости. Прощаю, но они не хотят прощаться. Их персональный ад всегда с ними. Я помолюсь за них. Они так часто и охотно молятся богу, бьют поклоны, святят воду, ходят к гадалкам-чародейкам и жалеют бездомных кошек, что я помолюсь за них дважды. За кошек тоже!

Иные уже перестали ждать, когда Он ответит. А я вот только начала. Господи, какое это счастье знать, что Ты обязательно ответишь!

— Светка, бля, пошли в общагу, бля, пока твоя соседка в библиотеке.

Текст ужасный. Голос — нежный, жизнерадостный. Молоденький, тощенький, пьяненький полубомж-полустудент из молоденькой, тощенькой, пьяненькой полубомжатской-полустуденческой компании, расположившейся невдалеке от нас. Браво! У этих есть шанс выжить. Мишенька бросает на них завистливые взгляды, растворяясь в толпе под ручку с гневно-брезгливой мамочкой. Спи спокойно, дорогой товарищ! Да пребудет с тобою мамочка и её «потом» во веки веков.

Мощно-филейная молодая мамаша, крупно-ягодичный папаша в расцвете лет, жопастый бульдог, ожиревший младенец в модерновой коляске. Семейный выход в город. Собака прыгает вокруг хозяев и просится играть.

— РЯДОМ!!!!

Сотрясает рык тётки горсад. За чем следует небольшое землетрясение. У окружающих в радиусе пятнадцати метров — лёгкая контузия. Дитятко безмятежно спит. Накормлено под завязку. Дама наклоняется к супругу и что-то ему говорит. «Потом!» — раздражённо отмахивается лоснящийся от пота и жира мужчина. Она, обиженно пыхтя, продолжает толкать перед собой коляску, таща на буксире несчастную псину. Сыто и «бАгАто». Кортеж исчезает в каштаново-платановой тени светлого «ПОТОМ».

Напротив нас чудаковатый художник осматривает свои не менее чудаковатые картины вместе с чудаковатым молодым человеком. Голуби, размером с декоративных кур, расхаживают вслед за ними туда-сюда вдоль картин. Юноша задаёт живописцу какой-то мудрено-заумный серьёзный вопрос, исполненный книжного знания. В ответ раздаётся весёлый смех, исполненный жизненной мудрости.

— Нет, ну потом я, наверное, научусь так.

— Пиши так, как ты умеешь, хочешь и можешь — сейчас! «Вы полагаете, всё это будет носиться? — Я полагаю, что всё это следует шить!»