Узлы
Шрифт:
– Простите, но я... Я лучше в ресторан. Там, наверное, есть горячее, суховато сказал он, поднимаясь.
– Горячее? Пожалуйста! У меня в термосе горячий бульон. Как говорят, дервиш богат тем, что у него с собой. Ну, пожалуйста...
– Спасибо, - буркнул он, закрывая за собой дверь. В коридоре уже никого не было. Пройдя поближе к тамбуру, Васиф устроился на откидном сиденье.
Подождав немного, Пакиза нехотя отломила крылышко и, едва попробовав, отодвинула курицу. Может быть, самой заварить чай? Такого он не найдет ни в одном самом лучшем ресторане. Разве что в геокчайской
Минут через двадцать вернулся Васиф. Пакиза сосредоточенно смотрела все на ту же страницу журнала, с которой улыбался Поль Робсон.
– Хотите?
– Она протянула ему свежий "Огонек".
Васиф повертел журнал в руках и, решительно отложив в сторону, глухо сказал:
– Я, конечно, ценю вашу чуткость. Но... Я принесу вам кипяток. Давайте вашу банку.
Пакиза прикрыла ладонями вспыхнувшее лицо.
– Я не хотела. Простите, пожалуйста...
– За что? За то, что вы пощадили мое самолюбие? Давайте, давайте банку.
Пакиза упрямо накрыла банку ладонями. В дверь постучали.
– Телеграммы... Кто хочет послать телеграмму?
– В большой не по росту форменной фуражке протиснулся в дверную щель узкоплечий, плутоватый мальчишка лет шестнадцати.
– Даста-а-авим срочно! Торопитесь, чтоб не опоздали встречающие!
– Ой, как хорошо, - обрадовано встрепенулась Пакиза.
– Чуть не забыла!
Она открыла светлую тисненую сумочку, аромат дорогих духов заполнил купе.
– Вот. Спасибо, дорогой. Сам не знаешь, как выручил. До свидания. А вы? Вы отправили телеграмму своим? Нате, он оставил несколько бланков.
– Некому.
Васиф опять замкнулся, и Пакиза поспешила заговорить о другом. Но о чем говорить двум бакинцам вдали от родного города?
– Вы из самого Баку?
– Да. А вы?
– В Баку живем давно. Но родилась я в поселке Раманы.
Васиф даже привстал от радостного удивления.
– Выходит, мы с вами земляки? Я ведь тоже из Раманов! Извините, из чьего вы рода, - так, кажется, говорили в старину?
Девушка улыбнулась, чуть вздернутая губа открыла ровные, крупные зубы, и это опять чем-то встревожило Васифа.
– Сейяру знаете?
– спросил он.
Она заметно насторожилась.
– Так зовут мою старшую сестру. А что?
Васиф ответил не сразу.
– Ну вот... Теперь мне все ясно. Вы очень похожи на нее. Я ведь с первого взгляда... Очень похожи. Как она живет?
– Ничего. Вы, наверное, знаете ее близко?
– А как же! Росли вместе.
Руки девушки беспокойно задвигались над все еще заставленным столиком.
– Я, кажется, угадала... Вы сын Усатого аги, Васиф... Верно?
Васифу понравилось, как почтительно произнесла она дорогое имя отца, назвав его подпольную кличку.
– Я читала книгу о вашем отце. Помните эпизод, где он организует стачку раманинских рабочих, собирает деньги для революционеров
– Грозно сдвинув брови, она негромко пропела:
Хан приехал!
Великий хан!
Тяжелой поступью явился!
Ура великому хану!
Васиф рассмеялся:
– Спасибо, что не забыли.
– Разве можно забыть? О вашем отце с любовью вспоминают люди. И о вас слышала много хорошего. Но мы думали... Как я рада, что все эти тревожные слухи оказались выдумкой. Вы живы...
– Как знать, - с иронией ответил Васиф, - если бы меня не считали погибшим, навряд ли вам довелось бы услышать обо мне хорошее. О мертвых плохо не говорят.
Почувствовав, что опять нечаянно коснулась чего-то запретного, замолчала и Пакиза.
"Как трудно с этим странным человеком, - подумала она огорченно.
– Вот опять замкнулся. Лучше уж молчать. Но почему его ранят самые простые слова, почему?"
Сестра Сейяры...
– удивленно думал Васиф. Той самой Сейяры, которой он написал когда-то свои первые восторженные стихи. Узнает ли его сейчас Сейяра? У нее такие же чуть вздернутые к вискам глаза. И родимое пятно на руке, только повыше. Поэтому так взволновало его это темное пятнышко на руке спутницы. Надо ж такому было случиться! Сестра Сейяры...
Васиф внимательно, будто со стороны посмотрел на свое отражение в стекле. Да... Он уже не из тех, на кого заглядываются девушки. Когда-то был круглолицым, невысоким, но ловким парнем. А сейчас... Волосы поредели, серыми кажутся от седины. Под глазами вон морщин сколько. Не разгладишь. Как это говорила Сейяра? "Я люблю твои глаза. Улыбнешься - солнце в них, задумаешься - ночь..." Нет, она не может его не узнать. Не должна.
Проводница принесла чай. Васиф с удовольствием, сделал несколько глотков. Пакиза прильнула щекой к подушке, закрыла глаза.
– А вы что же? Чай стынет, - он постучал ложкой по ее подстаканнику. Кто разрешил спать так рано?
И опять, как тогда, подняв задумчивое лицо, она улыбнулась ему.
– В очень хорошее время вы едете в Баку.
– Это в каком смысле?
– Фруктов сейчас вдоволь еще...
– Да, пожалуй. Сколько лет я винограда и инжира в глаза не видел. А сейчас самое время, - он криво усмехнулся.
– "Инжир", "виноград"... Я даже от слов этих отвык. Удивительно, правда?
– Опершись подбородком на кисти рук, он смотрел ей в глаза прямо, жестко, не пытаясь внести веселую легкость в их случайную встречу.
– Будь проклят шайтан! Слушайте...
Он заговорил, болезненно морщась, отрывисто, с трудом преодолевая нахлынувшее.
– Работал геологом на разведке в Кюровдаге. Упрямо верил в нефтеносность участка. Верил и искал даже тогда, когда, казалось, нет никакой надежды, И вдруг - клевета... И все это полетело в преисподнюю.
Васиф жадно отпил из остывшего стакана, примолк.
– За что же... За что вас?
– вырвалось у Пакизы.
Стакан выпал из рук Васифа. Вспыхнув от смущения, Васиф стал неловко собирать осколки. Пакиза, отстранив его, быстро сгребла все в газету. Стараясь не замечать виноватого лица Васифа, подвинула ему свой нетронутый стакан с чаем.