Узлы
Шрифт:
– Ты сегодня какая-то... особенная.
– Хуже или лучше?
– Как тебе сказать? Как муха в молоке, в этом белом платье. И все время шутишь. А ты знаешь, мне в последнее время часто говорят, что я изменился. Разговорчивей стал, что ли... Веселей.
– Ну и хорошо! Признаться, я вначале немного побаивалась тебя. Понимала, что ты в душе не такой. И все-таки... Но я понимала...
Она смело посмотрела ему в глаза. Васиф в ответ тихонько погладил ее пальцы и продолжал:
– Конечно, ничего не проходит бесследно. Я и сейчас нередко ловлю себя на недоверии к людям. Тебе могу признаться. Вот, бывает, человек шутит со мной или расспрашивает участливо - каково мне живется? Я слушаю, а сам пытаюсь угадать, насколько он искренен, не спрятал ли камня за пазухой.
–
– Не знаю... Мне запомнились строки Мушфига. Ты, наверное, слыхала песню:
Жалости достоин мрачный,
Добрая улыбка украшает человека...
Пакиза огляделась:
– О ком ты говоришь, Васиф? Никакой мрачной личности среди нас нет. Сегодня здесь я, ты, твои сибирские друзья...
Она сказала это так серьезно, что Васиф рассмеялся.
– Вот, вот. Смеешься? Делай это, пожалуйста, чаще!
– Твой персональный заказ? Постараюсь. Но это во многом зависит от тебя.
– Он погладил теплую ладошку Пакизы.
– Когда ты рядом, у меня на душе спокойно, легко. Но, знаешь... не всегда улыбчивый, веселый человек добродушен. Бывает за мнимой ласковостью столько хитрости, изворотливой лжи. Вот возьми моего двоюродного брата Балахана. И говорит сладко, и живет как будто широко, открыто...
– Не нравится мне твой Балахан, - резко прервала его Пакиза и даже отодвинулась на край солнечного квадрата, что золотистым ковром расстелился на полу. Над пушистой ее головой замельтешили искорки пылинок.
Васиф продолжал, подтянув колени к подбородку:
– Иногда думаю, думаю... По всему выходит - близкий он мне человек. Заботится, все старается меня получше устроить. Искренне старается.
– Да что ты, не чувствуешь?
– Пакиза поболтала ложечкой в пустом стакане.
– У меня всегда такое впечатление, что Балахан твой играет какую-то придуманную роль. И игре этой нет конца. И он уже привык, не может остановиться, жить иначе.
– Черт его знает. Нельзя же вечно играть. Самому маститому актеру нужен отдых за кулисами. А может быть, я ошибаюсь, слишком строго сужу?
– Не ошибаешься. Не хотела я тебе говорить, но...
– Пакиза провела пальцем по краю стакана.
– Просто не хотела настроение тебе портить. Как-то встретились мы на остановке около института. Раньше раскланивались, и все. А в этот раз он поздоровался со мной за руку, глаза, как у кота, когда на масло смотрит: "Пакиза, милая, если бы ты знала, как часто я думаю о тебе, просто сказать все не решался... Ты такая серьезная, скромная, не похожа на нынешних вертихвосток. День ото дня на глазах хорошеешь. Все думаю: кому такая золотая девушка достанется? Недавно узнал: невестой стала нашего дорогого халаоглы! Так обрадовался, как будто весь мир мне подарили. Не забывай, душа моя, отныне мы родственники. Васиф человек достойный. Не потому хвалю, что двоюродный брат, не думай. Чего он только, бедняга, не натерпелся... Правда, изменился. Странности в характере появились, никогда не знаешь, что ему в голову придет выкинуть, но... достойный человек. Жаль только, намного старше тебя..." Слушала, а у самой кипит все. "Спасибо вам, говорю, за добрые слова о Васифе. Но зря стараетесь. У меня свои глаза есть". Он не ожидал, даже смутился. "Нет, нет, вы, кажется, не так меня поняли. Я только хотел сказать, что выбор ваш правильный. С таким не пропадешь, все вынесет". Представляешь, какой гадкий, скользкий человек. И все с улыбкой, как будто с усов мед стекает.
Васифа не удивил рассказ Пакизы. Уж очень все это было похоже на Балахана. Но оттого, что он в близкие родственники навязывается, стало как-то неприятно. Подальше бы увести, оградить Пакизу от его родственных забот.
– Что ж, Пакиза, такой уж лукавый человек.
– Не лукавый, а опасный. Неужели ты так плохо разбираешься в людях? Признаюсь тебе: когда он с этой своей приклеенной улыбкой лезет тебе в душу, страшновато становится.
Заметив, что Васиф вертит в ладонях пустой стакан,
Пакиза налила ему свежего чая. Васиф поймал ее руку, прижался губами к темному пуху родимого пятнышка.
–
– Он помолчал. Слушай. Вот позавчера было совещание в городе. Задели вопрос и о клеветниках. Ну конечно, предложили выступить мне. А что говорить? Махать руками после драки? Повторять уже известное, чтоб опять растревожить только начинающее заживать? В общем, отказался. Вдруг смотрю - на трибуне Балахан. Лицо суровое, слова как раскаленный металл. Такую речь закатил! Он, Балахан, дескать, настрадался. И блестящие его способности зажимали, и всячески унижали. Я слушал, ушам своим не верил. Так нагло, так убедительно лгал. Оказывается, мы, вдали от родных мест, блаженствовали, а Балахан здесь страдал. Как говорится, вор так закричал, что у честного человека сердце лопнуло от жалости. Как это у него получается, ума не приложу.
Васиф возбужденно заходил по комнате. И чтоб хоть немного успокоить его, отвлечь, Пакиза незаметно повернула ключ в замке сундука.
Длинг-донг-динг...
Васиф понимающе улыбнулся. Сел на подоконник, распахнул окно. Пакиза подошла ближе, поскребла ногтем пятнышко на стекле.
– Послушай, Васиф. Я не могу похвастать большим жизненным опытом. Но вот часто слушаю тебя и удивляюсь. Иногда, говорят, горе делает людей недоверчивыми, злыми. А ты... наивен, будто не тебя обманывали столько раз...
В дверь постучали. Это был парнишка-курьер из промысловой конторы.
– Вас, товарищ геолог... Ищут. Звонили из отдела кадров. В военкомат вызывают. Вот.
– Он протянул повестку.
– Хорошо, спасибо.
Васиф выглянул в окно, делая вид, что рассматривает что-то на улице.
– Васиф!
Когда он обернулся, у Пакизы заныло сердце от его мгновенно увядшего, посеревшего лица. Почувствовала: не надо приставать с расспросами, что-то случилось. Недобрую весть принес клочок бумаги. Рассказывая об отце, Васиф не раз с мягкой улыбкой вспоминал, как легко было отвлечь Усатого агу от беспокойных дум. Да и сам он такой, стоило только умело завести разговор на излюбленную тему - об отце, подкинуть пару "провокационных" вопросов о раманинских промыслах, вспомнить Италию, партизанский отряд... Он легко загорался, если коснуться проблемы глубоких пластов. Пакиза заговорила о нашумевшей статье известного советского геолога, посвященной этому вопросу...
Васиф вяло отмахнулся, уперся взглядом в стену.
Она снова повернула ключ в скважине сундука, он пропел свое "длинг-донг". Но Васиф даже не улыбнулся. Она подошла, ткнулась подбородком в его плечо.
– Разве я не самый близкий тебе человек?
Он долго смотрел на нее измученными, потухшими глазами.
– Хорошо. Ты хочешь знать все? Нет, нет, не перебивай... Я расскажу. Слушай... Я давно знал, что здесь в глубоко залегающих пластах есть нефть. Мало кто верил, а я твердил об этом где только мог. Я был как одержимый тогда. И еще несколько таких, как я, нашлось. Но бурение глубоких скважин на северо-западных и юго-восточных участках шло туго. А потом и совсем... Нашлись солидные опровергатели. Знаешь, всегда есть такие, которым только бы прожить поспокойней на квартальных премиях.
– Васиф сжал кулаки, заметался от стены к стене.
– Ненавижу таких! И тогда ненавидел, гнул свое, настаивал на необходимости продолжать разведку. Придумал даже кое-что новое в технологии бурения. Какой бой пришлось выдержать, прежде чем разрешили продолжать бурить одну-единственную скважину. Остальные все-таки закрыли. А я был счастлив! Я мог работать сутками. Авария случилась, когда пройти оставалось совсем немного. Что тут началось! Комиссия за комиссией... Меня обвинили в халатности, в расточительстве государственных средств. В общем... Злодеем меня сделали. А тут еще анонимки посыпались. Какая-то сволочь... Разными почерками, а все об одном. Будто я в тесной компании не раз говорил, что не верю в нефть. А нужно мне, дескать, все для карьеры, для шума вокруг себя, для газет... Сколько раз уже потом, даже во сне, руки мои сжимались на шее этого невидимого гада. В общем, суд был короткий...
– Васиф уперся кулаками в стену, замотал головой.
– Теперь ты знаешь все...