Шрифт:
Часть первая
Глава первая
Человечек вдали – меньше ногтя. В левой руке у него кривая палка, правую завёл назад, к мешку на спине, и тут же изящно поднял её над головой. Потом опустил, прикрыв ладонью правую щёку, сложил пальцы щёпотью и поднёс к уху – сотворил заклинание.
Ездовые собаки его заходились лаем – чихвостили волков, шедших с подветренной стороны; серые спины хищников так и мелькали меж сугробов. В небе разливалось сияние: колыхались, выгибаясь, разноцветные
Человечек опустил правый локоть, потом снова завёл руку за спину. Один из волков вдруг подпрыгнул, вскинув передние лапы, и хряпнулся в сугроб. Остальные прыснули в стороны, рассыпались полукругом, заметались суматошно.
– Эк! – крякнул Сполох. – Ловко он его!
Незнакомец прикоснулся кончиками пальцев к правому уху, вытянул вперёд левую руку, и ещё один волк, задрав лапы, зарылся в снег.
– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – вдруг заорал Огонёк. Сорвавшись с места, он запрыгнул в сани, ударил остолом собак и принялся суетливо разворачивать упряжку, шаря вокруг обезумевшим взглядом.
Старик Пламяслав дёрнул за повод, понукая лошадь, замахал рукой, отводя порчу. Просипел неистово:
– Великий Огонь, спаси и сохрани! Отведи злые чары и всякую нечисть, избавь от наветов и сглаза, будь нам отцом и матерью! Великий Огонь, не оставь заботой…
Головня, перепугавшись, поднял лошадь на дыбы, ухватился за плеть, висевшую на запястье, хлестанул по мохнатому боку.
– Пошла, пошла, родимая! Выноси!
Взметнув белую порошу, лошадь помчалась прочь – подальше от страшного места, где чародей крушил заклятьями волков. Духи снега и мороза ударили Головне в лицо, студёная серая мгла сомкнулась перед глазами, крылатые демоны замелькали вокруг. Загонщик прижался к холодной шерстистой шее кобылы и крепко сжал поводья, напрочь забыв о товарищах и о деле, ради которого оказался посреди ледяных полей.
А сзади, словно глас с небес, доносилось:
– От болезни и порчи, от недобрых людей, от искушения и коварства – спаси и сохрани!
Снежная пыль вдруг извергла из своей утробы Сполоха на белоглазой кобыле. Сын вождя лихо натянул поводья и грянул, полный лихорадочного восторга:
– Чтоб мне провалиться, хо-хо, если мы не встретили колдуна!
И тут же пропал в серой мгле.
Сколько мчался Головня? Он и сам не помнил. Устав нахлёстывать лошадь, он остановился и стал озираться. Вокруг не было ни единой души: ни колдуна, ни волков, ни родичей. Одна лишь снежная равнина и едва заметные холмы вдалеке.
Кобыла потянулась было носом к снегу, распаренная, жаждущая влаги, но седок дёрнул за повод, похлопал её по мокрой шее – не хватало ещё застудить животину.
Слова заговора сами полились из уст:
– От сглаза и порчи, от наветов и обмана… От демонов болезней и страха… Спаси и сохрани. Спаси и сохрани…
Он привстал на стременах, посмотрел вдаль, шмыгнув носом. Из головы всё не выходили волки, сражённые неведомой силой. Силён колдун!
Подраспахнув меховик, Головня нащупал старый материн оберег – скукоженный чёрный комочек, весь в царапинах, твёрдый как камень.
Головня соскочил с лошади, взял её под уздцы, крикнул что есть силы:
– Эй, люди! Слышит меня кто?
Тишина.
Вот же досада! Один посреди ледяных полей – хуже не придумаешь. Не место здесь лесовику, в этом проклятом месте, среди вздыхающих валунов и носящихся повсюду духов смерти. Да и зверолюди… Наткнёшься на них – поминай как звали. Сожрут в один миг.
Головня постоял, всматриваясь в полумрак. Что же делать? Придётся возвращаться. Авось колдун уже ушёл. Где ещё искать своих?
Он вздохнул и повёл за собой усталую, кротко моргающую кобылу. А чтобы тишина не давила на уши, принялся рассуждать вслух:
– Может, не колдун это был, а? Может, ошиблись мы? Демоны водят, без них не обошлось. Сначала гололедица, потом коров обрюхатели, теперь вот это… Огонёк, сволочь, сбил с панталыку. Да и Пламяслав, опять же… Сам рассказал о колдуне, а как увидал его – душа в пятки. Эх, старик! Я-то тебя другим помню. Совсем другим.
Вспомнилось Головне, как много зим назад, в становище, сидя у очага, старик разглагольствовал перед собравшейся ребятнёй. На угольях мерцала синеватая слизь огня, по устланному старыми шкурами полу скользили осторожные тени, на ворсистых стенах плясали духи, а Пламяслав вырезал из лиственничной баклуши ложку и толковал об устройстве жизни.
Он говорил: «Род подобен упряжке. Загонщики в нём – лошади, а бабы и дети – поклажа. Вождь – это тот, кто направляет общину, подобно вознице. А ещё есть следопыт, указующий путь: он обвязывает себя сухой жилой и идёт впереди, проверяя прочность наста. Без следопыта род бессилен, он точно слепец, бредущий по тундре. Следопыт – это Отец…»
– Ты был следопытом! – выпалил девичий голос.
Все обернулись на дерзкую. То была Искра, белокурая дочь рыбака Сияна. Подавшись вперёд, она жадно смотрела на старика горящим взглядом. На щеках её пылал румянец, а в распахнутых глазах танцевали крохотные льдинки.
– Я не Отец, я простой разведчик, – усмехнулся старик. – Лишь тот достоин зваться Отцом, кто родился в семье Отца. Не загонщик, не кузнец, не гончар, не каменотёс, но только сын Отца и дочь Отца. Так повелось с тех пор, когда первые Отцы ходили по тундре, пророчествуя о Боге. Их избрал Огонь, дабы открыть людям глаза на истину. В их жилах течёт особая кровь, напитанная чистотой верхнего неба и свежестью пещерных родников. Передавая эту кровь потомкам, они хранят тлеющее пламя веры, берегут его от покушений мрака и холода…
Он поворошил в костре бронзовой палкой с костяной рукояткой, и Огонь очнулся от дремоты, окатил собравшихся жаром, заплясал на угольях.
Но кто-то – кажется, Сполох – вопросил некстати: «А кто же тогда колдун? Может, он тоже Отец, только со злой кровью?»
Старик задумчиво поковырял в ухе и спросил:
– А видел ли кто детей колдуна? Знает ли кто его жену?
Он помолчал, обводя слушателей взглядом бесцветных ввалившихся глаз. Те молчали. И тогда Пламяслав сказал, подняв заскорузлый палец: