Узник моего сердца

Брэнтли Пейдж

– Может быть, его просто утопили в реке, которая впадает в ров? – предположил Лэр.

– А остальные, вы думаете, купцы? – Жюдо поднес факел ближе к телам двух других жертв.

Лэр пожал плечами.

– Неизвестно, узнаем ли мы это когда-нибудь. Может, их убили на севере, а река принесла сюда. Нужно отнести тела в церковь. Может быть, объявится кто-нибудь, кто ищет убитых.

В холодном ночном воздухе словно поселилась тревога. По дороге в Гайяр все молчали.

По прибытии в замок Дора и Жозина рассказали всем о празднике и о трагедии

у моста. Ужасная картина все еще продолжала стоять перед глазами. Николетт терзали мысли о смерти, о бренности человеческого тела. Ночью ей приснилось: она бредет по лесу, подходит к пруду, притаившемуся среди деревьев, – вода пахнет гнилью, темные листья засыпали поверхность. Она подходит ближе… Зачем? Ах! Вдруг прямо из пруда появляется ужасный труп с лицом Луи и тянет к ней жадные руки…

Николетт вскрикнула. Лэр проснулся и, успокаивая, крепко обнял. Почувствовав тепло его сильных рук, ей удалось вновь заснуть.

* * *

Прошло три дня. Жизнь шла своим чередом. В конце недели к Лэру пришел Риго, чтобы поговорить о налогах на овец и покупке корма для скота.

Днем приехал Жюдо и сообщил, что никто не расспрашивал об убитых. Кюре хотел похоронить погибших. Жюдо вполне мог бы послать гонца, чтобы просить разрешения на похороны, но приехал сам – наверняка, чтобы глотнуть хорошего вина, принять ванну. Судя по таинственным улыбкам, он и Дора условились о свидании. По крайней мере, Дора порхала по кухне, как птичка, что-то напевая себе под нос.

Несколько позже чистый, довольный Жюдо, Лэр, старый Эймер, Альбер и несколько солдат сели за стол.

То и дело разговор прерывали взрывы хохота, особенно, когда Жюдо начал рассказ о том, как сцепились два купца, лавки которых стояли рядом. Ссора продолжилась из-за того, что жена одного из торговцев вылила содержимое ночного горшка на голову врага своего мужа, и тот долго возмущался, стоя у закрытых дверей лавки соседа.

Вторая половина дня прошла спокойно. Шутки за столом взбодрили молодых людей.

Новое утро Лэр решил начать с давно запланированного – расчистки двора и основания крепостных стен. В рабочих руках недостатка теперь не было. Крестьяне, оставшиеся в Гайяре после отъезда Лашоме, были готовы работать под руководством нового сеньора не покладая рук.

В просторном дворе Гайяра де Фонтен разрешил крестьянам строить мастерские, хозяйственные постройки, что в немалой степени способствовало энтузиазму. Работа закипела. Двор постепенно превращался из заброшенной, заваленной булыжником площадки в нечто более цивилизованное.

У Лэра вошло в привычку проводить много времени не в укрепленном «гнезде Лашоме», а во второй, более обширной части Гайяра. Он руководил очисткой площадки и стен, беседовал с плотниками и каменщиками. Де Фонтен тоже учился – общению с людьми. Постепенно он начал находить в этом радость, почти начал понимать Кашо, гордящегося своим замком, землями и хозяйством.

Когда зимний день подходил к концу, во двор въехали три тяжелых груженных

бревнами телеги, запряженные волами. Впереди – зима, и наконец-то прибыли дрова для каминов.

Лэр долго беседовал во дворе со старшим лесником, где и нашел его посланец Агнес. Лэр отослал юношу, измученного долгой дорогой, в кухню, чтобы Мюетта накормила его как следует.

Через час Лэр бросил прочитанный пергамент в огонь и задумался. Он рассказал Николетт о послании сестры только после того, как они, удовлетворив страсть, откинулись на подушки. Николетт заговорила не сразу.

– Я не верила, что мир так жесток. Может быть, предположения твоей сестры основаны на слухах? – на глаза навернулись слезы, она прижалась к груди Лэра и разрыдалась. – Что же делать?

– Ничего не изменилось. Главное, не терять хладнокровия.

– Но вряд ли при дворе поверят, что королевская узница умерла.

– Поверят. Мы постараемся, чтобы поверили. Но тебя я потерять не хочу, ma cherie, видит Бог, не хочу!

На следующий день выпал первый снег. Белое покрывало укутало землю. Вскоре часовые на стенах превратились в заснеженные статуи.

Вечером приехала телега, запряженная тремя мулами. Двое пассажиров и их груз были буквально засыпаны снегом. Они назвались послушниками из аббатства Сен-Мор.

– Мы сопровождаем тело нашего усопшего брата в Вернон, где он родился. Не могли бы вы приютить нас на ночь?

Часовой побежал к сеньору, чтобы спросить разрешения Лэра на пропуск двух монахов и их печального груза в замок. Вернулся он очень быстро:

– Вас приглашают в Гайяр.

Мост опустился. Мулов отвели в конюшню, телегу с гробом поставили под навес рядом с кузницей.

После того как послушников накормили, Лэр предложил им ночлег в доме для прислуги. Эймер решил побеседовать с гостями.

– Вы говорите, из аббатства Сен-Мор, которое находится в Дорентале? – старик никогда не слышал о таком аббатстве, но, по сути, уже в течение двадцати пяти лет он не уезжал из Гайяра более чем на лье.

Послушники подтвердили, что аббатство находится довольно далеко. Лэр спросил, много ли путников и всадников встретилось им по дороге. Те сказали, что путь был почти пустынен.

Де Фонтену показалось, что он где-то встречал послушника повыше, но где – не мог вспомнить. Возможно, он уже видел этот нос – большой, шишковатый, который трудно забыть…

Николетт присоединилась к беседе, напомнив о разрушенной часовне. Она рассказала гостям о желании жителей Гайяра восстановить часовню и о том, что, к сожалению, дрова пришлось пока сложить внутри храма, поскольку сарай давно развалился.

– Святой брат, который в последний раз служил здесь, давно умер. Он похоронен в склепе рядом с алтарем.

– Такое же почетное место ждет нашего усопшего брата Бертена в Верноне.

Вечер продолжился без особых происшествий. Быстро стемнело. Масло для ламп было дорогим, поэтому к моменту восхода луны обитатели замка уже были в постелях.