Узник в маске
Шрифт:
— Кровь? Это ново, раньше, моя дорогая, вы радовали меня только слезами. Подумайте о ребенке, которого носите!
Сказав так, он удалился. Госпожа де Монтазье поспешила за ним следом и что-то зашептала на ухо. Сильви, Молине и юному Набо пришлось долго трудиться, чтобы успокоить королеву. Лучше остальных в этом деле преуспел Набо, он научился поднимать настроение госпожи пением, смехом и причитаниями на не понятном ей, но пленительном наречии. За три года Набо сильно изменился. Теперь это был пятнадцатилетний юноша, прекрасный, как бронзовая статуя. Королева, капризная, как и положено беременной, постоянно требовала его к себе, он стал ей так же необходим, как шоколад, который она поглощала в ужасающих количествах, портя себе зубы. Неудивительно, что его постоянное
— Дойдет до того, что королева произведет на свет какого-нибудь уродца, — твердила она всем, кто согласен был ее слушать. — Лучше убрать от нее все уродливое, способное плохо повлиять на ребенка.
Однако Мария-Терезия не соглашалась расставаться с людьми, напоминающими ей о детстве, проведенном в пропахшем ладаном безмолвии кастильских дворцов. Ее поддерживала в этом упорстве Анна Австрийская, пуская в ход остатки своего влияния.
Старая королева, страдавшая в свои шестьдесят три года от рака груди, сознавала, что близится тяжелое угасание, и готовилась к уходу в мир иной, проводя все больше времени в дорогом ей Валь-де-Грасе или у кармелитов на улице Булуа, куда нередко наведывалась и ее невестка. С королевой-матерью неизменно находилась верная Мотвиль, у нее ежедневно бывал исповедник, отец Монтегю, некогда, в миру, — лорд Монтегю, возлюбленный герцогини де Шеврез. Госпожа де Фонсом, жалевшая страдалицу всей душой, часто сопровождала ее; узы дружбы, связывавшие ее с госпожой де Мотвиль, только крепли. Больная королева с удовольствием принимала женщину, которую по-прежнему с улыбкой звала «моя кошечка».
Вечером после возвращения из Фонтенбло, убедившись, что Мария-Терезия удобно устроилась в своих просторных апартаментах в Лувре, Сильви приказала отвезти ее к Персевалю де Рагнелю, как происходило всегда, когда двор временно находился в Париже. Она любила встречи с крестным, милую атмосферу его дома на улице Турнель; ее собственное жилище на улице Кенкампуа оставалось половину года запертым, а большая часть слуг перебиралась в Фонсом или в Конфлан, которому Сильви отдавала предпочтение. У Персеваля она могла встретить дочь, тянувшуюся к шевалье все больше, а к матери, увы, все меньше.
После ночи в Фонтенбло, когда Мари призналась в любви Франсуа, а в особенности после отъезда брата с человеком, которого она упорно продолжала любить, девушка сильно изменилась. С матерью она виделась, главным образом, во дворце, а если и наведывалась к ней, то только в надежде — чаще тщетной! — узнать «новости о Филиппе», хотя Сильви знала, о ком ей хочется услышать на самом деле.
Уже не испытывая к матери прежней привязанности, любя ее как бы по обязанности, поверхностной и рассеянной любовью, она стала безраздельно преданной Мадам, видела в жизни смысл, только когда находилась при ней, твердила, что согласна жить только в Тюильри или Сен-Клу, и отказывалась от всех претендентов на ее руку и сердце. Лозен всего лишь промелькнул в сонме последних, она быстро дала ему понять, что, отлично зная об его увлечении принцессой Монако, не видит ни малейшего смысла исполнять при нем бесславную роль постоянно обманываемой супруги, к которой предъявляют всего три требования, пополнить поредевшие финансы, нарожать детей и, главное, помалкивать. Однако, вопреки ожиданиям, эта откровенная отповедь не оттолкнула его от Мари, а превратила в ее преданного друга.
— Черт возьми, мадемуазель, такой вы нравитесь мне еще больше! Как же я сожалею о вашем отказе, я с удовольствием взял бы в жены такую умницу, а не только красавицу! Выходит, у вас нет желания стать графиней де Лозен?
— Ни малейшего! Не стану отрицать, не будучи красавцем, вы тем не менее наделены неоспоримым шармом. Увы, на меня он не действует. Но вы не расстраивайтесь, очень многие дамы находят вас неотразимым!
— Неужели вас не устроил бы даже союз двух свободных людей? Я следил бы за респектабельностью, вы подарили бы мне одного-двух наследников и стали бы, удовлетворяя мое тщеславие, уважаемой в свете, знатной дамой…
— Я собираюсь ею стать без вашей помощи. Знайте, что я решила выйти
— Что ж, яснее не скажешь. Как вам будет угодно! — Он улыбнулся своей неподражаемой хищной улыбкой. — Давайте все забудем и станем просто друзьями! Только настоящими — знаете, как дружат мальчишки? Вы состоите при Мадам, я — при короле; похоже, мы можем быть друг другу полезны…
— А вот это меня устроило бы! — просияла Мари. — Не предавайте меня, и я вас не предам.
Так завязалась дружба, которая со временем получила совершенно неожиданное для Мари продолжение.
Оказавшись в библиотеке Персеваля и усевшись напротив него у камина, где потрескивали поленья и откуда доносился упоительный запах печеного картофеля, Сильви долго молчала, наслаждаясь редким покоем, о котором приходится только мечтать в королевских дворцах, где за тобой всегда кто-то подглядывает, где тебя подслушивают, подсиживают, подставляют тебе ножку…
Закрыв глаза и откинув голову на высокую кожаную спинку кресла, Сильви избавлялась от усталости, вызванной переездом, волнением последних мгновений перед отбытием из Фонтенбло, мелкими неудобствами и происшествиями в пути, когда все встречные только к тому и стремятся, чтобы поглазеть на короля. Главный недостаток всякого королевского двора — это придворные; хуже всех были придворные молодого Людовика XIV, губительно действовавшего на подданных своим неисправимым высокомерием. Госпожа де Фонсом предпочитала теперешним прежних, те сохраняли хоть какие-то остатки собственного достоинства. Король усиленно дрессировал свою знать, и это настолько не устраивало Сильви, что она уже задавалась вопросом, долго ли еще сумеет выносить атмосферу, в которой задыхалась. Если бы не бедная королева, такая одинокая, к которой она сильно привязалась и которую жалела, она бы давно попросилась в отставку.
— Видимо, я все-таки сделаю это, — неожиданно произнесла она. — Дождусь, когда королева родит, — и…
Персеваль, склонившийся над книгой, поднял голову и обнаружил, что Сильви не спит, а смотрит на него.
— Удивительно, — отозвался он, — что вы так долго раздумывали. Вы не созданы для придворной жизни с ее ловушками, интригами, хитростями…
— Да, интригами я сыта по горло, но, признаться, мне жаль королеву. К тому же мне хотелось бы позаботиться о будущем своих детей — в этом я нисколько не отличаюсь от других людей, а также разобраться в своих семейных делах, я редко вижу дочь, а с сыном разлучилась уже три года назад. Все, что я от него имею, — это письма, посылаемые мне в редкие моменты, когда флот бросает якоря, Да и они чаще написаны рукой аббата Резини…
— Не пренебрегайте этими письмами. Они рассказывают вам о житье-бытье Филиппа лучше, чем если бы он писал их сам. Ведь он считает своим долгом сообщить вам, что с ним все в порядке, что он обожает господина де Бофора и скучает по матери, вот и все. Мастера пера из него не получится. К тому же сам герцог тоже вам пишет, хоть и, готов признать, нечасто…
Эти слова вызвали у Сильви улыбку.
— Он тоже не виртуоз слова. Когда Франсуа не прибегает к помощи секретаря, его каракули кишат орфографическими ошибками.
— Вас это не должно тревожить. На первом месте должны стоять чувства…
Персеваль ласково улыбнулся, видя, как краснеет Сильви. Он не переставал благодарить бога за сближение этих двух дорогих ему людей, о котором давно мечтал, даже надеялся, что все кончится браком, ведь они были созданы друг для друга и так хорошо друг друга знали и понимали! Приближалось время позаботиться и о Филиппе, рано или поздно он вернется из путешествий и будет нуждаться в официальном покровительстве. Несмотря на то, что Сен-Реми вот уже три года не подавал признаков жизни, а его сообщница скучала от одиночества в провинциальном захолустье, шевалье де Рагнель не верил, что они окончательно избавились от презренного авантюриста. Тот наверняка затаился где-то неподалеку, дожидаясь, чтобы о нем забыли и чтобы тяжкая десница короля, едва его не зацепившая, устала оставаться занесенной над его головой; рано или поздно, если только его не приберет случайная смерть, он наверняка напомнит о себе…