Узник зеркала
Шрифт:
— Оливия. Как я рад. Мне было так одиноко в этих пещерах. Я ждал тебя.
— Ах, это и вправду ты! — вскрикнула она, на миг узнавая в жутких очертаниях графа. Ужас уступил место жалости. Она хотела коснуться его рук, но, увидев нечеловечески длинные пальцы с внушительными когтями вместо ухоженных ладоней графа, поспешно сложила руки в замок на груди.
— Мне жаль, что это случилось с тобой, — глядя в пол, проговорила Оливия. — Та пожилая леди сказала, что твоя человеческая сущность мертва вместе со всеми воспоминаниями, но я верю, где-то в глубине души у тебя должно сохраниться знание о том, кто
— Да, — подтвердило чудовище. — Ты можешь помочь мне.
— Как? — с жаром воскликнула Оливия. — О, я сделаю все, что в моих силах!
— Твое сердце поможет мне. Отдай его.
Оливия разочарованно отпрянула, решительно мотая головой и помещая ладони крест-накрест на груди, как если бы это могло защитить ее:
— Нет. Нет, это мы уже проходили. И она предупреждала меня об этом… Нет, должен быть другой способ, — пролепетала она.
— Это единственный способ. Если ты отдашь мне свое сердце, его свет и тепло исцелят меня и я снова стану тем, кем был до превращения. Моя жизнь и судьба в твоих руках.
— Нет, — решительно покачала головой Оливия, зажмуриваясь, не желая глядеть на этот болезненный мираж. — Нет, ты думаешь, мое сердце утолит твой голод, но это случится лишь на короткий миг, а потом ты захочешь еще одного сердца, а потом еще и еще… Это не выход. Помнишь, на свадьбе Хэлли ты сам сказал, что никто не имеет права требовать моего сердца? Ты отрекся от своих притязаний, помнишь?
— Твое сердце поможет мне вспомнить.
— Нет-нет! Тебе не нужно мое сердце, чтобы вспомнить. Давай я просто расскажу тебе о своих воспоминаниях? — взмолилась она, цепляясь за последнюю соломинку.
Предсказание цыганки сбывалось, и Оливия чувствовала, что ей надо спешить. Кровь стыла в жилах, и сердце стучало все медленнее и медленнее, как у древесной лягушки, погружая тело в последний сон.
— Помнишь нашу первую встречу? — спросила Оливия, закрыв глаза, не в силах выносить вида чудовища и собственного отчаяния. — Ты купил меня у родителей, а потом поцеловал, будто ставил печать в документе, и мне так хотелось тебя ненавидеть, но я не смогла…
— Я не помню, ничего не помню, но твое сердце… — шептал монстр, будто ветер свистел в ущельях.
— А помнишь как ты спас меня от гибели в снегах, а я рассказала тебе свой величайших секрет, как ты заботился обо мне, пока я не встала на ноги, как ты убил Боба Динки… ради меня?
— Отдай мне свой сердце. Отдай свое сердце.
— Помнишь, как мы танцевали на свадьбе у Хэлли, и мне даже показалось, на короткий миг, мне показалось, что счастье возможно, и что ты думаешь так же?!
Их разделяли каких-то два шага, и холод, исходящий от него, разрывал ей легкие. Пальцы рук и ног утратили чувствительность. С каждым словом голова отзывалась болью. Она кричала, и в звенящем тишиной воздухе ее слова распадались на эхо. Он не ответил на ее последнюю фразу, и Оливия с надеждой открыла глаза.
Перед ней стоял граф. Он выглядел так, как она его помнила, разве что его кожа была прозрачной и мерцала, а волосы — белыми, как бумажный лист. Он смотрел не на нее, но в сторону:
— Розы так прекрасны, что природа подарила им шипы, чтобы они могли себя защитить.
Оливия прерывисто вздохнула. На ее глазах выступили слезы.
— Лив, ты не должна здесь быть, — строго сказал граф, с нежностью глядя на нее. Какой контраст по сравнению с его обычным, пустым и лишенным выражения взглядом! — В своей новой сущности я для тебя опасен.
Он протянул руку и разжал ладонь. На ней лежала персиковая косточка.
— Это, кажется, твое? Тебе пора возвращаться.
— Но ведь ты же все вспомнил!
— Ненадолго, — покачал головой граф. — Холод сильнее меня, без сердца мне его не одолеть. А вот тебе пора возвращаться, иначе тебя постигнет та же участь.
— Если останусь, я тоже стану Ледяной? — вздрогнув, спросила Оливия.
Он молча кивнул. Тогда она протянула руку к косточке, будто бы собираясь забрать ее, а потом с силой ударила по тыльной стороне его руки. Косточка поднялась в воздух, закрутилась, будто монета, и сгинула в проруби озера света.
— Что ты наделала?! — в ужасе спросил Колдблад, метнувшись вперед, безуспешно пытаясь поймать косточку, пока она еще была в воздухе.
Оливия преодолела разделяющее их расстояние и взяла его лицо в ладони, заставляя его смотреть ей в глаза:
— Значит, так тому и быть, — сказала она. — Какая наглость с твоей стороны сначала лишать меня памяти, потом снова клянчить мое сердце, а теперь и вовсе отправлять домой против воли, как ребенка, у которого начался комендантский час. Я такое обращение к себе терпеть не намерена! К твоему сведению, мы дали клятвы, и я не позволю тебе так просто от них отречься! Если твой удел быть Ледяным, значит я последую за тобой и разделю твою вечность.
— Но зачем, Оливия, зачем? — горестно прошептал он, глядя на нее с состраданием и болью, а еще с той самой нежностью, которую она никогда в нем не знала.
— Я люблю тебя, — сказала она и вдруг усмехнулась. — Сбылось твое предсказание в оранжерее. Ты победил.
В голове ее зазвенело, и она почувствовала себя в центре ледяного вихря, который бил ее наотмашь по рукам и лицу. Огромная волна света двигалась на нее, и Оливия зажмурилась, а через мгновение, волна сшибла ее с ног, и холод проник в ее легкие, так что дрожа, она закашлялась, захлебываясь холодом и безуспешно пытаясь сделать вдох, и ее тело закружилось в воздухе, будто упавший лист.
Это был конец, знала Оливия. Через мгновение она забудет родителей и семью, вместо тела — у нее будут огоньки белоснежного пламени, а вместо лица — мраморная маска с черной расщелиной зубастого рта. Холод поработит ее сущность.
Она провалилась в забытье, а очнулась от прикосновения чего-то холодного и влажного к своему лбу.
— Ш-ш-ш, Лив, не шевелись, — прозвучал знакомый голос Колдблада. — Скоро ты почувствуешь себя лучше.
Оливия с силой разлепила веки и увидела крону листвы, дрожащую на ветру, сквозь которую пробивалось летнее солнце, окрашивая ее в золотые оттенки. Небо было голубым и безоблачным, а по ее телу разливалось тепло. Она поднесла руку к своему лбу: на нем был смоченный водой платок. Это напомнило ей, как несколько месяцев назад она пришла в себя на тахте подле камина. Точно так же, как и тогда, сейчас она знала, что спасена.