Узы боли
Шрифт:
— Имя, фамилия?
Охранник, покачивая ногой, любовался бликами на кончике сапога.
— Имя, фамилия?
Арестованный молчал.
— Можем и помочь разговориться. Можем и помочь… Имя?
— Роукар.
— Полностью, полностью.
— Хватит и этого.
Ничего не ответив, следователь медленно зевнул. В сузившихся глазах блеснул белок.
— А вы не стройте из себя… — Ещё раз зевнув, он пошевелил пальцами. — Повторяю…
— С вашего разрешения я сяду.
— Вы уже сидите. У нас. Так что не
Роукар двинулся к стулу. Выражение лица следователя не изменилось, но охранник был начеку: с развальцой встал, неторопливо сгрёб Роукара за шиворот, ухмыльнулся…
— Дурак, обожжёшься! — воскликнул тот, бледнея.
Охранник разглядывал его, словно вещь. Он выбирал, куда ударить, а выбрав, нанёс мгновенный скользящий удар по губам, который в управлении назывался “закуской”.
И точно бомба взорвалась меж ними. Они отлетели друг от друга с одинаковым криком, с одинаково искажёнными лицами, только по подбородку охранника не стекала кровь.
— Это что такое, сержант? — В голосе следователя скрежетнуло какое-то колёсико. — Если вы вывихнули палец, то, во-первых, это не делает вам чести, а во-вторых…
— Слушайте, вы, олухи! — яростно заговорил Роукар. — Я всё равно сяду, а вы попробуйте меня тронуть, попробуйте, если вам не жалко своих шкур!
Он сел, с вызовом глядя на следователя. Тот коротко моргнул.
— Ну-ка, сержант…
Этого можно было и не говорить. Багровый от бешенства охранник уже подступал к Роукару. Мелькнул свинцовый кулак.
Стул вместе с Роукаром треснулся о стенку и разлетелся. Охранника же развернуло по оси. Мгновение он стоял с выпученными глазами, затем, мыча, сложился пополам и рухнул, тараня стол. Все звуки, однако, покрыл визг следователя — безумный, истошный визг потрясения и боли.
Полковник, в чьей власти находилась охранка, любил работать по ночам. В эти часы мир более спокоен, чем днём. Нет суматошного обилия красок, звуков, движений, мрак несёт в себе упорядоченность, все лишнее спит, свет ламп строг и надёжен, поскольку всецело подконтролен человеческой власти.
Когда полковнику в конце концов доложили о том, что произошло, он ничему не поверил, но заинтересовался. Доведённый до истерики следователь, который, как известно, обладал чувствительностью бетономешалки, — такая история заслуживала внимания. Любое расстройство порядка было вызовом тех сил, с которыми полковник не уставал бороться, как гидростроитель борется с малейшим признаком течи в им возведённой плотине. Это была бесконечная, но необходимая работа, которая давно уже стала функциональным стержнем существования полковника и скрепой всей его власти.
Арестованного доставили в кабинет. Кинув взгляд, полковник испытал нечто вроде разочарования. Бледное, расквашенное кулаками лицо двадцатилетнего юнца, расширенные от напряжения зрачки, тёмная в них ненависть — все это было настолько знакомо,
— Сядь, — кивнул он арестованному.
Роукара толкнули в кресло, которое мягко и обволакивающе приняло его в свои объятия. Кресло, как и все в кабинете, играло свою роль, хотя сам полковник ничего в антураже не придумывал, да и никто вообще ничего не придумывал, все как-то само собой образовалось из веками накопленного опыта. Посетитель тонул в мягком и низком кресле, а стол возвышался над ним, словно пьедестал, что делало фигуру хозяина особо величественной. Величие это усугубляла полковничья форма, золото погон, батарея телефонов у локтя, обстановка кабинета, где любой предмет, будь то шкаф с рядами массивных томов в золотом тиснении или дубовые створки двери, выглядел солидно, прочно и официально.
Полковник не торопился, ибо знал гнетущую силу ожидания. Сам по себе этот человечек у подножия его стола не вызывал в нём интереса. Нелепые обстоятельства, которые с ним были связаны, — да. Но не он сам. Ни один сотрудник охранки не мог бы работать плодотворно, если бы видел в своей жертве личность. Даже ненависть тут была помехой. Полковник, как и его подчинённые, делал дело, работал с живым материалом, и эмоции здесь были не более уместны, чем при нарезке гаек или укладке кирпичей.
— До чего же стандартные приёмы! — внезапно проговорил арестованный. — Мне надоела ваша тупость, и, чтобы вы скорей уяснили ситуацию, вот моя рука. Коснитесь её кончиком сигары.
Жест, казалось, не был замечен. Полковник молча, без выражения смотрел на Роукара. Текли долгие, немые секунды. И случилось то, что должно было случиться: пальцы арестованного мелко задрожали.
Тогда полковник поднёс к раскрытой ладони сигару. Медленно прицелился — и вдруг стряхнул в ладонь пепел.
Рука дёрнулась. Полковник неторопливо рассмеялся, видя, как исказилось лицо Роукара.
— Вот так, — сказал он спокойно. — Теперь ещё один маленький урок.
Он подал знак. Два статуеподобных охранника сделали шаг к креслу, одинаково щёлкнув чем-то металлическим.
— Будем разговаривать просто или как?
— Нет. — Ответ был едва слышим. — Не будем.
Руки охранников сошлись на затылке Роукара.
Вскрикнули все четверо. Четыре белых лица смотрели друг на друга, но на одном из них, кроме боли, было ещё торжество.
Первым пришёл в себя полковник.
— Вон… Охрана — вон!
Крохотная заминка; утратившие статуеподобность охранники недружно повернулись через плечо, и кабинет опустел.
— Благоразумно, — сказал арестованный. — К чему лишние свидетели начальственной беспомощности?