В чертополохе
Шрифт:
Мимо проплывали дома, потом сплошным частоколом замелькали деревья и снова дома; и вдруг выросла церковь. Притормозив у моста, где стоял полицейский пост, машина проскочила на ту сторону небольшой речушки Речицы, миновала второй пост и уже начала подниматься по серпантину на покрытое чахлым лесом плоскогорье. Аркадий смотрел, как дорога словно бы убегает у него из-под ног, на вороненую сталь Речицы, на оставшийся позади каменный мост. Вдруг вспыхнула яркая фара мотоцикла, выехавшего из ворот только что оставшейся позади караулки второго поста. И тут же появилась вторая машина, в свете фар мотоцикла
«Через несколько минут они нас нагонят. Тут что-то неладно, не лучше ли мне спрыгнуть? Скоро будет проселок в сторону хутора…»
Не раздумывая больше, Аркадий на повороте перемахнул через борт машины и, пробежав несколько шагов, кинулся в сторону, притаившись за придорожным кустарником. Исчерченное черными космами мелколесья плоскогорье вздулось буграми. Треск моторов приближался. Яркий свет фары мотоцикла, полоснув по верхушке куста, под которым он лежал, перенесся зайчиком на дерево, мелькнул по кювету и устремился по посыпанному щебенкой и словно отштукатуренному шоссе. Еще минута — и машина, мелькнув красными сигналами, скрылась за поворотом.
Идти ночью без компаса по изрытому оврагами и поросшему лесом плоскогорью и не потерять направление очень трудно. Врожденное чувство ориентировки вело Аркадия, к тому же небо очистилось и появились звезды.
Часа через два он вышел на проселок и вскоре очутился у нужного ему дома. Стоян поначалу встретил его настороженно и даже с опаской, но, услыхав слова пароля, тут же пригласил в дом и велел жене готовить гостю ужин.
Они разговорились. Аркадий рассказал, как соскочил по дороге с грузовика и увидел, как мотоциклисты остановили машину, а спустя несколько минут вернулись обратно.
— Если следят за мной, то почему они не взяли меня у моста, там, где их пост? Ей-богу! Ничего не понимаю, — недоумевал Аркадий.
— Не возвращайтесь в отряд! Я пошлю в Рибно человека, пусть он изучит обстановку, за два-три часа обернется. Зачем рисковать? — И Стоян поднялся с места.
— До двенадцати ночи я должен быть в комендатуре отряда, сейчас уже десятый час. Лучше пойду… Ей-богу!
Стоян покачал головой и пожал плечами:
— Так-то оно так. Вы русский, а немец Россию воюет, уже где-то под Москвой. Не поверит вам Рачич, не поверит!
— А вдруг да поверит. Возвращаться в отряд надо! — Аркадий, как шашкой, резанул ладонью по воздуху. — Спасибо за угощение.
— Провожу я тебя по тропкам до самого Рибно. Иначе в лесу заблудишься.
— Если все будет благополучно, я подам сигнал, а нет — предупреди всех. Сам понимаешь, станут пытать… нелегко выдержать.
— Ты должен выдержать! — Стоян строго похлопал своей широкой ладонью Аркадия по плечу. — Ты много знаешь… А мы поможем.
На околице Рибно они расстались, крепко пожав друг другу руки. Аркадий зашагал в комендатуру, чтобы явиться «по случаю прибытия из отпуска», а Стоян задами прокрался к дому, где с двумя «товарищами»-усташами жил Попов, и притаился за плетнем.
Через полчаса Аркадий в комнате не появился. Это означало провал, но Стоян все еще прислушивался к звукам за окошками. Вдруг на улице послышались шаги, хлопнула калитка, и кто-то, постучав в дверь, грубым голосом крикнул:
— Ребята,
Стоян дальше слушать не стал. Он отпрянул от окна и торопливо, стараясь не стучать каблуками, побежал в переулок: надо было предупредить товарищей в Бледе о провале…
5
Розумек вернулся домой около девяти вечера, мрачный и злой. Анджела обрадовалась этому, думая, что Попов ушел.
— Ты продрог, Гельмут? Хочешь, сварю глинтвейн? Ужин на столе.
— Русский летчик удрал, наверное, он коммунист. Выпрыгнул из кузова машины…
Анджела зябко поежилась.
— Бррр… как холодно! Простудилась, что ли, голова болит. Тебе звонили с сорок восьмого поста, там машину обнаружили и послали за ней мотоциклистов!
— Знаю! Они-то и спугнули! Тейфель! — Он подошел к стоявшему в прихожей зеркалу, одернул китель, пригладил седеющую шевелюру и, взяв Анджелу под руку, бросил: — Пойдем ужинать!
После ужина легли спать. Анджела безвольно лежала на его руке, когда раздался телефонный звонок, длинный и настойчивый.
Сердито проворчав: «Тейфель!» — Розумек поднял трубку. В трубке заквакал чей-то противный голос.
— Где взяли? — удивился Розумек. — В комендатуре?… Сам явился? Зачем же тогда взяли?… Ах, оказал сопротивление?… Даже так?! — Розумек спустил с постели ноги, не отрывая от уха трубку, которая квакала. Анджела с глубокой тоской думала о том, что сейчас, наверное, уже истязают сильного, красивого богатыря Аркадия, который легко поднимал ее в саду срывать с ветки яблоки. Как Анджела ни прислушивалась, уловить, что говорили в трубку, было невозможно.
— Зачем он приходил в Блед? Кто у него знакомый? Как допрашивать? Не церемониться! Поручите его Булину, этот субчик у него все жилы вытянет!
Розумек повесил трубку.
— Ну и гость у нас побывал! Коммунист! Кого-то там искалечил. Все расскажет! — Розумек вздохнул облегченно и улегся поудобнее в постели.
Анджеле хотелось рыдать, она сдерживала себя, чтобы слезы не прорвались наружу. Розумек стал ей отвратителен, хотелось убить этого изверга.
— Жалеешь? — зевнул Розумек, гладя ей плечо. — Я исполняю долг перед великой Германией…
— Не убивайте его, Гельмут, у русских эмигрантов всюду связи. Они породнились с королевскими и императорскими домами, со многими нашими высокими функционерами. Ты сам говорил, что Розенберг родился в России, что русский двор и русская аристократия кровно связаны с немцами… они ведь помогали Гитлеру…
— Спи, дорогая. Цари и короли не управляют больше государствами. С нами фюрер. Народом командуют фюреры [34] . И я тоже фюрер… Забудь о русском коммунисте — не будем больше об этом говорить.
34
В 1937 году Гитлер заявил, что в нацистские организации вовлечены уже 25 миллионов немцев. А слой фюреров составил к этому времени 30 тысяч.