В долине солнца
Шрифт:
Он посмотрел на звезды.
– Тревис, – позвала она нежно, невидимая в черной пасти кемпера. – Иди ко мне. Прошу тебя.
«На этот раз, – подумал он, – на этот раз все, может, будет по-другому. Она не та, но я это знаю. Я это знаю, и поэтому все будет по-другому».
Он поднялся по ступенькам и закрыл дверь.
И снова остался один.
Оранжевый свет лампы сочился сквозь крошечные окна. Тени выливались из всех углов и шкафов из ламината. Воздух стоял спертый. Он услышал звон пустого стакана в раковине – кемпер застонал и смолк. Он не шевелился. Прислушался. Повисла тишина, как в бамбуковом лесу, подумал он, высоком и густом,
В красном неоне, разлитом по алюминиевому обеденному уголку, из теней возникли две бледные руки и подтянулись к столику. Тогда он увидел и ее всю – она уселась в темном углу. Он вдруг вспомнил, как в детстве ездил в зоопарк Форт-Уорт, где был белый тигр, который смотрел на них с отцом со своего лежбища в тени, положив одну свою белоснежную лапищу на другую. «Я могу тебя съесть, если захочу, – говорил тот взгляд. – В любой момент».
Когда Рю заговорила из темноты, ее голос как-то изменился.
Он стал ниже, злее.
В нем ощущался голод.
– Я знаю тебя, Тревис. Я за тобой следила. За тобой и твоими милыми девчонками, а все девчонки следили за тобой. Ты показывал им, что они хотели увидеть, а они хотели тебя. Впускали тебя в свои постели. Но не в сердца.
У него закружилась голова, будто она ковырялась у него в мозгах пальцами, выискивая его тайны.
– Разве тебя они хотели на самом деле? – продолжила она. – Его. Незнакомца, который крадет твое лицо.
У него подкосились ноги. Он прислонился к шкафу и соскользнул на пол, вытянул одну руку и ухватился за ручку шкафа. Увидел, как ее бледные пальцы скрываются в тени, и в наступившей тишине ему показалось – он был готов поклясться, что это произошло на самом деле, – что он услышал влажное чмоканье тигриных челюстей. Собственное сердцебиение отдавалось у него в голове, подобно барабану. Потом донесся слабый, далекий отрывок песни из «Вурлитцера» в баре: дуэт мужчины и женщины, интенсивный звон ксилофона.
– Печальная улиточка. Ты носишь свой дом на спине.
Теперь она склонилась над ним, обхватив его руками и подняв с пола, будто он был ребенком. Медальон у нее на шее коснулся его щеки.
Он почувствовал, как к горлу подступил крик. Этот крик нарастал в нем годами, всю его жизнь, с тех пор, как он мальчишкой увидел пятно крови у отца на майке, наутро после того, как его мать ушла навсегда – и вся ее музыка сгорела, превратилась в кучу расплавленного пластика, – но то, что вырвалось из него, когда он раскрыл рот, боясь, что его связки не выдержат силы такого крика, явилось лишь жалким, едва различимым стоном.
– Знаю, – прошептала она. – Знаю. Но теперь тебе нечего бояться. Ты же такой особенный. Такой важный.
Она крепко прижала его к себе и каким-то образом подняла на узкую спальную полку, уложив в его же постель, где сняла с него шляпу и легла рядом, баюкая. Когда она мягко прижала его щекой к груди через легкое платье, ему вспомнились все старые песни – что она играла, что любила, и как он танцевал с ней, встав своими босыми ступнями на ее.
– Ни одна другая женщина не знала столько ни о мужчине, ни о ребенке, ни о незнакомце по имени Тревис Стиллуэлл, – сказала Рю, приглаживая рукой его волосы. –
Его трясло так, как он не чувствовал уже очень давно.
– Мы родня.
Она скользнула рукой к его ножу, сомкнула пальцы вокруг орлиной головы, а когда вытащила лезвие из ножен, он увидел его блеск в оранжевом свете, просочившемся из треснувшего окна над его спальным местом.
– О, Тревис, – сказала она. – Мы найдем все, что потеряли.
Он закрыл глаза, предавшись ее последнему обещанию.
I. «Сандонер Инн»
Воскресенье
Мальчик сидел в церковном костюме на ступеньках фермерского дома с белым кроликом на коленях. Он крутил зверька в руках, прижимал к себе, то и дело выглядывая из широкой утренней тени крыльца на травянистый холм, где теперь стояла его мать, спиной к нему, ветер теребил подол и рукава ее воскресного платья с желтыми птичками и синим кружевным воротником. Она стояла прямо, напоминая стальной стержень, неподвижный и несгибаемый.
Чуть ранее женщина с мальчиком вместе выглядывали из дома, из-за закрытой сетчатой двери. Пристально всматривались. На пикап, припаркованный на гравийном участке за мотелем. С кемпером на кузове. Кемпер был покрыт оранжевой дорожной пылью, по окошку тянулась длинная трещина, заклеенная изолентой. За мотелем, «Сандонером», стояло еще шесть зарядных пунктов для трейлеров, и все, как и сам мотель, были пусты.
Женщина приобняла мальчика.
– Оставайся тут, – сказала она ему. – И не спускайся, пока не позову. – Она значительно посмотрела на сына, и он кивнул. В руке он держал красный пристежной галстук, воротник его рубашки был туго застегнут. Затем мать чмокнула его в макушку и, толкнув дверь, вышла. Спустилась по холму решительными, широкими шагами.
Мальчик пробежал через весь дом и выскочил на задний двор, миновал бельевую веревку, старую мельницу и бак с водой, после чего очутился в темном сарайчике с жестяной крышей, где в клетках на столе, который его отец сделал своими руками, сидели два белых нидерландских карликовых кролика. Оба грызли стебли свежей капусты. Мальчик достал из клетки самочку – теплую, размером с ладонь – и прошел за угол дома, а когда увидел мать у подножия холма, то уселся на крыльцо и стал ждать, держа кролика поближе к себе.
«Почему именно сегодня? – подумал мальчик и провел по кроличьей шерстке. – Ей лучше не принимать ничего на веру. Там может оказаться любой подонок».
Мать вернулась из редкой бурой травы и, увидев мальчика с кроликом на ступеньках, помахала рукой.
Мальчик помахал в ответ.
Аннабель Гаскин стояла в шалфее у мотеля, одной рукой прикрывая глаза от утреннего солнца, а второй сжимая и разжимая складку платья у себя на боку. Ветер гонял по шоссе и равнинам перекати-поле и собирал их, будто заблудших кур, под кирпичным козырьком старой заправки, которая использовалась как офис мотеля и кафе. Фермерский кот – рыжий, полосатый, с обрубленным хвостом и слезящимися глазами – сидел на бетонном островке перед насосом и вылизывал себе лапу. На крыше заправки возвышалось то, что сохранилось от крылатого коня – белого бетонного пегаса; на правой задней ноге чуть выше копыта осталась почти одна арматура. В длинной утренней тени – только стоянка для фургонов и пикап с кемпером.