В дозоре
Шрифт:
Неужели вражеская разведка намеренно доставила разведчика днем? Советские пограничники, мол, будут ждать его в центре, ослабят наблюдение на флангах, а этим можно будет воспользоваться и благополучно перебросить разведчика.
Барсуков в совершенстве изучил тактику вражеских разведчиков, и его не так-то легко было надуть.
— Долго он шатался по лесу? — спросил Барсуков бойца.
— Около часа, товарищ лейтенант.
— Ягоды как собирал — с душой или так себе, чтобы нам пыль в глаза пустить?..
Вопрос
— Ягоды он, товарищ лейтенант, ел с аппетитом, от кочки к кочке как мальчишка бегал, а только сдается мне, что все это пыль.
— Так он все это время ягоды и собирал?
— На траве минут пятнадцать валялся. В кармане у него газета была, — думал, отдохнув, почитает ее, но он только и делал, что на небе глазами ворон ловил...
В тот же день спрятавшийся в леску желтый домик был взят под строгое наблюдение. Если это гость, то он должен уехать обратно. Если же он останется, значит на кордоне что-то затевается.
Барсуков усилил охрану границы. Десятки настороженных глаз следили за всеми дорогами и тропинками. У самой границы на советской стороне стоял полуразрушенный, с обвалившейся крышей дом.
Бойцы скрытно пробрались к этому дому и оттуда следили за чужим кордоном.
Через каждые два часа Барсукову докладывали о положении дел. Но на кордоне было без перемен. Жизнь кордона с приездом гостя не изменилась: стражники аккуратно выходили на посты, наблюдатели сменяли друг друга на вышках, свободные от наряда стражники возились с винтовками, а другие с ожесточением дулись в «козла».
Досталось в этот день одной лишь рябой, толстой Марте, кухарке кордона.
В погребок, где хранилась провизия, Марта спускалась поминутно, да раза три зачем-то бегала на хутор к местному кулаку. Словом, хлопот у Марты было достаточно.
Из этого Барсуков заключил, что на кордоне ждут еще гостей. И не ошибся.
Под вечер на кордон пожаловал сам начальник разведки Иван Кузьмич. За вылупленные, круглые, как у быка, глаза, большой рот и необыкновенной величины брюхо, скрыть которое не мог никакой мундир, советские пограничники прозвали его «Бугаем».
В прошлом белый офицер, Бугай, после разгрома северо-западной армии Юденича, долгое время мыкался по свету, побывал в Алжире, в Египте, всюду предлагал свои услуги.
Но война к этому времени закончилась, ему пришлось снова вернуться в страну, когда-то приютившую его, принять ее подданство и устроиться начальником разведки пограничной стражи.
К этому нужно добавить, что страна, о которой идет речь, очень охотно принимала к себе на службу бывших белых офицеров: знали, что охранять они границу будут не хуже дрессированных собак.
Барсукову частенько приходилось
Конечно, нелегко было советскому лейтенанту, командиру, иметь дело с Бугаем: тут была граница, узкая полоска земли, черта, где перед всей непреклонной простотой и правдой нового мира хитрил, лицемерил и собирал свои силы расчетливый и коварный враг.
Однажды во время разбора комиссией какого-то инцидента Бугай спросил у Барсукова, который час. Барсуков сделал вид, что не расслышал его. Не хотелось ему для офицера-беляка вынимать советские часы. Чести много!
И вот сейчас этот самый Бугай лично пожаловал на кордон.
Сотни догадок и предположений замелькали в голове Барсукова. Что нужно брюхану на кордоне? Обычно он не баловал кордон своим вниманием.
С приходом Бугая там все сразу ожило. Помогавший кухарке стражник то и дело бегал в погребок и каждый раз возвращался оттуда нагруженный бутылками.
И ранее случалось, что иногда, перед тем как перебросить разведчика, в желтом домике пили несколько дней подряд. По какому поводу кутили они на этот раз, было не известно.
Когда смеркалось, подвыпивший Бугай, цепляясь за перила крыльца, вышел из помещения кордона. Выйдя к границе, он долго шатался по дозорке, сшибая палкой ветки деревьев. Иногда он останавливался и, слегка покачиваясь, тупо смотрел то на широкое, прятавшееся в саду помещение советской заставы с множеством разбросанных служебных построек, то на притихшие ржаные широкие колхозные поля, то на грозно поднимавшиеся к облакам силосные башни пограничных колхозов, издали так похожие на боевые башни.
— Ребята, чего это Бугай так на нас бельма пялит? Уж не переходить ли к нам с покаянной собирается?
— Он-то, может, и перешел бы, да примет ли его еще советская земля?
— Пулю бы ему в брюхо закатить. А сюда к нам не пускать.
— Это почему?
— Вони потом не оберешься. Видишь, брюхо-то какое, — ответил Курганов и, точно желая убедиться, действительно ли у Бугая такое необъятное брюхо, навел на него свой бинокль.
Второй день наблюдения оказался таким же бесплодным, как и первый.
Жизнь на кордоне началась с бражничанья, выпивкой и закончилась. Так же прошли и следующие дни. Брала досада. Бойцы пролежали все бока. От непрестанного напряжения рябило в глазах.
— Заметили гады, что мы здесь бока трем, вот и измываются...
— Это нипочем! Наседка на яйцах тридцать дней сидит, не обижается, а у нас бока здоровые. Выдержат.
— А может, он, ребята, ночью утек с кордона. Лежим мы тут, глаза портим, а его, может быть, давно и след простыл.
— Не простыл. Если бы простыл, тогда Бугай не торчал бы целыми днями на кордоне.