В этом мире подлунном...
Шрифт:
Хатли-бегим, будто угадав ход его мыслей, с поспешностью поднялась:
— Итак, договорились, мавляна… Обо всем остальном вам скажет глава дивана. Для вас все приготовлено: и лошади, и слуги, и сарбазы… Может ведь случиться, что лекарь, найденный в Тегинабаде, и есть… настоящий Ибн Сина, тот, кого вы знали еще в Хорезме.
— Может быть. — Бируни поднялся тоже, учтиво по, клонился сестре султана.
— Подождите еще немножко, мавляна! — Хатли-бегим, бесшумно ступая по коврам, подошла к одной из настенных полок. — Вчера ко мне во дворец заявились иноземные торговцы,
И Хатли-бегим, улыбаясь одними кончиками губ, раскрыла коробочку слоновой кости.
А на дне коробочки лежал крупный камень, лежал, излучая снопы искр — голубых, красных, темно-синих, фиолетовых и еще, и еще… многих еще цветов!.. Боже мой!
Тот самый камень, который показал ему Пири Букри! Сколько шахов и нищих держало его в руках, этот зло принесший им всем зловещий камень, в конце концов обещанный ему, Бируни, в обмен на Садаф-биби!
Туман рассеялся! Ясно, теперь как день ясно: этот камень принес в подарок Хатли-бегим Пири Букри. Принес в обмен на Садаф-биби!
Бируни побледнел. Прямо посмотрел в глаза сестры султана:
— Этот драгоценный камень — свидетель многих злых дел, он приносит несчастья. И сильным мира сего — тоже.
Злорадно заблестели прищуренные глаза Хатли-бегим.
— Удивительная история! Расскажите, мавляна!
— История этого камня слишком длинная. Цена его… он бесценен! Но, как бы ни был он бесценен, счастья бедной девушки он не стоит. И ценить человека драгоценностями — несправедливо.
— При чем тут бедная девушка?
— Прошу, бегим, не надо обманывать меня. Этот камень вам преподнесли за мою служанку, за бедную Садаф-биби!
Густо напудренное лицо Хатли-бегим словно почернело от гнева:
— Служанка? Любовница ваша-вот кто та бесстыжая женщина!
— Госпожа!
— Довольно! Оставим камень в покое… Повеление шаха — закон для подданных, верно? Так выполняйте повеление султана, мавляна.
Бируни отвел глаза, опустил голову, но не сумел заставить себя замолчать:
— Я выполню, госпожа, это повеление. Но хотел бы, чтоб и вы учли мою просьбу! Если бедная служанка моя во дворце — освободите ее. А если она у этого торгаша… тоже помогите вырвать ее из сетей Паука.
Хатли-бегим отвернулась лицом к стене, к занавесям-сюзане, на которых невинно красовались цветы персика. «О создатель! За какие мои грехи это унижение? Рабыню он ставит выше меня, рабыню, не стоящую моего ногтя».
Бируни направился к двери.
«О святые! Кругом столько эмиров, беков, правителей, а эта женщина, сестра султана, привязана до сих пор ко мне, старику! Но зачем, зачем мне ее любовь, своенравная, опасная, злая?»
Бируни осторожно прикрыл за собой двери. Из комнаты в коридор донесся надрывный плач,
Глава двадцатая
В темнице — как в перевернутом вверх дном казане. Тьма-тьмущая!
Стражники, он помнит, сняли наручники, стащили с глаз толстый полотняный кушак, столкнули вниз, в подвал. Маликул шараб помнит: он стукнулся коленями обо что-то, похожее на пень,
Очнувшись, перевернулся на спину. В отверстие потолка, с тюбетейку величиной, падал узкий луч света, на полу от него высветлялось местечко, которое можно было накрыть ладонью. А самое скверное — воняло в темнице, будто падаль какая-то тут завалялась и ее запах смешался с запахом клещей и крыс.
Да нечего делать, терпи, Маликул шараб: бейся о стенку головой, криком кричи — никто тебя не услышит. Никого тут нету… Или есть?
В одном углу подвала кто-то заерзал тяжело, простонал тихо.
— Эй, кто здесь есть, в этом аду?
Слабый хриплый голосок вдруг спросил:
— Маликул шараб?
— Бобо Хурмо?!
Задыхаясь, Маликул шараб пополз в тот угол, откуда донесся голос, по пути зацепив и перевернув таз и деревянную чашку.
Бобо Хурмо голый до пояса, заросший больше прежнего, тяжело, с хрипом дыша, лежал на голой циновке.
— Воды! Глоток воды!
Маликул шараб пошарил вокруг себя в темноте, — его глаза только начали привыкать к мраку темницы, еле различали узника. Отыскался черный кумган — слава аллаху! — с водой. Бобо Хурмо, стуча зубами о носик кумгана, сделал глоток. Словно лихорадка его била.
— Эх, теперь бы пиалу твоего вина, Маликул шараб! Хотя бы одну пиалу! Горю, дорогой, весь в огне!
Теперь Маликул шараб увидел, что на теле узника не осталось живого места: грудь, шея, живот да и лицо — все было исполосовано красно-синими следами кнута.
Сняв с себя чекмень, Маликул шараб подложил его старику под голову. Снял и развернул белый полотняный свой кушак — накрыл Бобо Хурмо:
— Бедный! За какие грехи тебя истязают эти изверги?
— Мои грехи? Единственный мой грех, дорогой, — это сказка, которую я рассказал в твоем почтенном заведении…
— Сказка?
— Ну да! Помнишь, пожаловали к нам два путешественника из благословенного Туса? Я рассказал тогда про глупых людей, что посадили жестокого человека на трон… Ну, вот за ту сказку меня — сюда… Будто унизил я честь султана, обвинил тем самым покровителя правоверных в невежестве и жестокости, а народ Газны — в глупости!..
Маликул шараб, задыхаясь, рванул ворот рубахи, обессиленный, прислонился к стене.
Поистине нет предела гнусностям в этом султанате! Сколько раз и ему самому приписывали нелепицы какие-то, то в неверии, то в злоязычии укоряли, а один раз обвинили, что своими рассказами нанес он-де ущерб могуществу государства и чести повелителя. Нелепо, а бросили в зиндан! Истязали, заставляя признать клевету, самими же сочиненную! Хорошо, что султан Махмуд успел в молодые свои годы, когда в душе его справедливость и совесть не совсем еще угасли… приказал — единственный в жизни раз — после драки из-за Наргиз-бану… не трогать бывшего верного слугу. Маликул шараб потом неоднократно, когда приходилось трудно, когда поднимался над головой меч карающий, прибегал к тому приказу и тем спасал свою жизнь.