В этом мире подлунном...
Шрифт:
— Як вашим услугам, имам Гази.
— …Ваш покорный слуга слышал, что вы, великий исцелитель, не желали служить этому кровопийце, все время скрывались от него. Так что же заставило вас отказаться от прежнего поведения и взяться лечить этого жестокого насильника, господин мой? — В голосе имама прозвенел металл.
— Перед всевышним все равны… — глубоко вздохнув, ответил Ибн Сина. — И для нас, лекарей, что шах, что нищий — тоже все равно.
— Не знаю, правильно ли это. Неизлечимая болезнь, прилипшая к этому жестокосердому, — не предначертана ли она самой судьбой? Не есть ли она месть, ниспосланная
Ибн Сина отвел взгляд от горящих гневом и яростью глаз имама. Конечно, логично говорит имам и справедливо, но… эта ярость, эта безжалостность!
Исмаил словно разгадал мысли Ибн Сины:
— Да, все воины войска правды и справедливости горят чувством мести. Нас объединило знамя газавата [87] и мы избавим мир от кровопийцы!
«Опять газават! Опять кровопролития! И кровь будут лить — во имя справедливой цели — воины правды и справедливости. Что же это за мир беспощадный?!» — подумал Ибн Сина и вспомнил, что лет пятнадцать назад в Египте чернокожие рабы-зинджи, предводительствуемые имамом Захиром, тоже подняли знамя газавата, одержали поначалу немало побед, — пролили реки крови, в том числе и своей. Надежда, затеплившаяся было в его груди — встретить такого имама, который дал бы людям мир и покой, — погасла в душе Ибн Сины, как свеча на исходе.
87
Газават — война за веру, «священная война»,
Имам Исмаил по-своему понял молчание гостя. Весело воскликнул, попытавшись даже ударить ладонь об ладонь:
— Молчание — знак согласия! Присоединяйтесь ко мне, к нашему войску, исцелитель мой.
Ибн Сина долго сидел, опустив голову, напряженно думал. Искал нужные доводы и слова:
— Благодарю, имам! Но хочу спросить: разве войско правды и справедливости может сравниться с войском султана Махмуда?
— Войско султана — полчище грабителей. Корысть — их опора. Наша опора — правда и справедливость! За нас заступятся… даже вон те горы, подпирающие небо! Но — времени у нас в обрез. «Да» или «нет», исцелитель?
«Я ученый. Я врачеватель. Да, но я и вольный человек… в тех горах, что мы только что прошли, мы будем вольны, как беркуты в небе… И все-таки: не мне проливать кровь. Я врачеватель!..»
— Тысяча сожалений, имам, но ваш покорный слуга не рожден сарбазом.
— Необязательно держать в руке меч, чтоб отставать правое дело. А уж почета и уважения вы будете иметь у нас в сто раз больше, чем во дворцах.
— Благодарю, имам, благодарю сердечно. Но ваш покорный слуга всеми помыслами своими — в книгах, в науках. У меня начаты книги. Как доведу их до конца, если пойду с вами?
— Довести до конца книгу-небылицу о справедливых шахах? — раздраженно усмехнулся имам Исмаил: его шрам на лбу нервно задергался. — Удивляюсь вам, ученым мужам! Вы пишете толстые книги, в которых иногда осуждаете плохих правителей, а сами — рабы у таких, как султан Махмуд!
— Это неправда! — возразил было Ибн Сина, но, увидев холод в глазах
— Пусть так и будет! — Имам Гази, опираясь об пол здоровой рукой, поднялся. — Вы свободны, великий исцелитель. Вы пойдете своей дорогой, мы уйдем отсюда своей.
— Если позволите, я осмотрю вашу раненую руку!
— Благодарен вам, но… — имам Гази, словно обиженный ребенок, отвернулся, — скажите только, есть у меня перелом или нет…
Ибн Сина осторожно распутал толстую полотняную тряпку на руке Исмаила. Глубокая сабельная рана была присыпана чем-то, но до сих пор кровоточила.
— Сейчас будет больно, потерпите, имам.
Осторожно пощупал опухшую руку. Бледный как полотно Исмаил закрыл глаза.
Ибн Сина неторопливо и тщательно очистил рану, вновь перевязал руку.
— Слава аллаху, кость цела.
— Слава аллаху… — повторил имам.
— Но рана ваша опасна, имам. Дайте мне воина. Он возьмет лекарство, приготовленное мной из яда змеи-стрелы и масла горького миндаля. Каждый день дважды смазывайте рану этой мазью.
— Благодарю! — ответил имам, все еще хмуро-насуп-ленно. — Мои сарбазы проводят вас до беката… И запомните, исцелитель, — закончил неожиданно имам, — если когда-нибудь вы будете нуждаться в помощи… В Газне есть человек, поэт, винодел, его зовут Маликул шараб. Сообщите ему о себе, если будет нужда… Будьте здоровы, господин Ибн Сина! — И Мститель поспешно вышел из шатра.
А господин Ибн Сина долго еще после этого раздумывал, правильно ли поступил, отказавшись от предложения имама Исмаила Гази.
Глава двадцать пятая
Визирь Абул Хасанак спал мертвецким сном после разгула, что продолжался со вчерашнего вечера чуть ли не до сегодняшнего рассвета. А пробудился с трудом оттого, что кто-то тормошил его нетерпеливо за плечо. Визирь разлепил веки — над ним с дрожащей свечой в руке склонился поэт Унсури.
Абул Хасанак огляделся. Столик с яствами — увидел он — отодвинут, куски недоеденного жаркого на блюде источают неприятный запах: хрустальные бокалы, бирюзовые чашки — пустые или полупустые — в беспорядке разбежались по ковру на полу и по столу, иные опрокинуты. Постель тоже разворочена и пуста. После крепкой выпивки с «господином Ибн Синой» он, помнится, задержал одну из надзирательниц гарема, женщину еще в соку и весьма, как о ней говорили, умелую в делах любви, но вскоре прогнал ее пинком в пышный зад: уж слишком бесстыдной оказалась.
— В чем дело? С чего это ты бродишь ночью, как душа неприкаянная? — недовольно проворчал Абул Хасанак, зарываясь опять в пуховые подушки. — И сам не спишь, и другим не даешь поспать.
Унсури присел на корточки возле ложа визиря, свеча в руке поэта задрожала сильнее.
— Дурные вести, благодетель!
— Дурные вести? — переспросил Абул Хасанак и сбросил с себя шелковое одеяло. — Что, покровитель правоверных…
— Покровитель правоверных, слава аллаху, жив и здоров, — поспешил заверить Унсури. — Беда в другом: в Газну прибывает великий исцелитель, господин Ибн Сина!