В городе древнем
Шрифт:
— Вы бы разделись, Владимир Николаевич…
— Сейчас, сейчас… — Старый учитель посидел еще немного и снял пальто. — Великолепно!
— Откуда вы?
— На хутора ходил. За хлебом, то бишь зерном.
— Сколько же это километров?
— Немного… Верст пять туда да верст пять обратно, а устал, Михаил Николаевич…
— Ваши женщины, — заметил Степанов, — насколько я помню, моложе вас, и намного.
— Не намного! Да и должен же я свой вклад вносить… Дрова, стирка, уборка, приготовление пищи — им достается! — оправдывал Владимир Николаевич своих компаньонок. — Правда, можно было бы и завтра сходить. А если упустишь?..
Владимир
Зашел неизбежный разговор о Нине Ободовой. Владимир Николаевич отзывался о ней с большой теплотой, вспоминал какие-то давние истории, но во всем, что бы он ни говорил, Степанову слышался упрек: не уберегли!
Степанов долго слушал молча и наконец не выдержал!
— Безусловно, жаль, что все так получилось. Очень жаль! Но почему вы словно упрекаете всех нас?
— Да-а… — неопределенно протянул Владимир Николаевич, искоса взглянул на Степанова и встал. — Поздно, надо идти…
— Я провожу вас, — предложил Степанов.
— Не надо, Михаил Николаевич. Впрочем, как хочешь… Проводи. — Владимир Николаевич помедлил, достал из кармана пиджака сложенное треугольником письмо и неуверенно протянул Степанову: — Вот, прочти.
Степанов взял треугольник, взглянул. Адресовано Владимиру Николаевичу, на «квартиру». Обратного адреса нет. Степанов развернул письмо, и в глаза сразу бросилась подпись: «Нина». Жива! Он быстро начал читать:
Милый Владимир Николаевич!
Не думайте обо мне хуже, чем я есть. Мне было так плохо, так плохо! Жалею, что не догадалась уехать раньше. Я устроилась грузчицей на станции. К Вам большая просьба: если вернется кто-нибудь из моих, сообщите им, где я. Адреса пока нет, ночую где придется. Спасибо Вам за все.
Степанов долго молчал, все еще держа треугольник в руке. Взглянул на штемпель: соседний город.
— Владимир Николаевич, когда вы видели Нину в последний раз?
— Очень давно не видел…
— А когда вы получили письмо?
— Сегодня, когда за зерном шел.
— Кому-нибудь сказали о нем?
— Да не стоите вы того! — воскликнул Воскресенский с ожесточением, которого Степанов даже не мог подозревать в нем. — Впрочем, и я хорош! Очень даже хорош, старый болван!
С этими словами Владимир Николаевич подхватил мешок и направился к двери. Степанов хотел взять мешок, старик не отдавал, но, понимая, что сам не донесет, покорился.
Шли молча. Но Владимир Николаевич, не терпевший натянутости в отношениях, свеликодушничал:
— Ты извини, Миша, может, я несколько резко… Но ведь речь идет о живом человеке. Тысячи лет твердят, что человек неповторим, однако усвоить этого мы так и не можем. Конечно, Нина оступилась, виновата… Но травить!.. — Он не договорил.
— Ладно, Владимир Николаевич… Чего уж там… — невнятно отозвался Степанов.
Не рассказывать же Владимиру Николаевичу о своих спорах с Иваном, о том, в каком нелегком положении оказался он в городе, где его все знают, о том незадачливом вечере, когда его одолели незваные гости. Именно потому, показалось ему тогда, что он не сумел сразу оградить себя, как Турин, незримой чертой от знакомых и знакомых знакомых,
— Ты меня не слушаешь, Миша? — вдруг долетело до него словно издалека.
— Я спрашиваю, Миша, — повторил Владимир Николаевич, — ты не знаешь, у Нины есть друзья? Не может же не быть! Пусть поедут, разыщут ее. Я слышал, она даже карточки оставила, надо ж отвезти.
— Да, конечно, — быстро согласился Степанов, — у Нины есть друзья. Я скажу им… — И что-то защемило у него внутри: «Он скажет друзьям! А сам он?»
— Передай, Миша, только поскорее…
Степанов долго не мог уснуть, все думал: «Почему Нина написала именно Владимиру Николаевичу? Почему?»
Насколько он помнит, Владимир Николаевич прописей никогда и никому не читал, докладов не делал, с речами не выступал, никогда никого ни к чему не призывал. Все доброе и хорошее умещалось в его делах. Они ведь, кажется, и не виделись в последнее время — Нина и Владимир Николаевич. Выходит, он еще на школьных уроках сумел заронить в душу девочки то, чего никто другой не смог… Наверное, так.
Утром, едва выдалась свободная минута, Степанов отправился на стройку, где работала бригада дяди Мити. Первой его заметила Оля-солдат и крикнула тем, кто был на лесах и в сумраке не мог разглядеть оттуда, кто к ним пожаловал:
— К нам товарищ Степанов пришел!
Степанов попросил дядю Митю собрать бригаду. Когда все сели вокруг стола, он рассказал о Нинином письме учителю и предложении Владимира Николаевича.
— Я поеду! — сразу же откликнулся Латохин и даже поднял руку — как в школе.
— Ехать должен женский пол, — отвел предложение Латохина бригадир.
— Можно мне, дядя Митя? — спросила Оля-солдат.
— И я бы поехала!
— И я! И я! — посыпалось со всех сторон.
Дядя Митя постучал пальцами по столу и сказал:
— Ну вот, все согласны… А раз так, то, я думаю, не карточки нужно везти Нине, а Нину сюда.
— Правильно, дядя Митя! — первым воскликнул Латохин.
— Конечно, нужно ее вернуть, — согласилась Оля-солдат и добавила в сомнении: — Только поедет ли?
— Что ж, может и не поехать… Гордая она. Но наше дело — постараться. Даже если не вернется, для нее важно будет, что мы ее помним… — Дядя Митя помолчал и заключил: — Поедет Оля…
Вечером вся бригада провожала Олю-солдата. В руке Оля бережно держала узелок с хлебом для Нины и письмо от бригады.
Через два дня Оля вернулась. Одна… Нина прислала письмо, благодарила всех, но вернуться отказалась наотрез.
Степанова срочно вызвали в райком партии. Кроме Захарова он застал там Соловейчика, который записывал что-то карандашом в блокнотике, скорее всего, поручения.
— Николай Николаевич, я не мог раньше: у меня уроки, — независимо сказал Степанов.
— Да уж что с вами делать! У всех дела, только у секретаря райкома их нет.
Соловейчик улыбнулся и посмотрел на Степанова, как бы призывая и его отозваться на шутку. С тех пор как Соловейчик понял, что этот учитель — приметная в городском активе фигура, он стал относиться к нему так, как будто между ними ничего никогда не происходило и вообще никогда ничего не может произойти дурного.