В кольце

Вольтман-Спасская Варвара Васильевна

Мать

Мужчина вдруг на улице упал, Раскрытым ртом ловя дыханье полдня. Не собралась вокруг него толпа, Никто не подбежал к нему, не поднял. Кто мог бы это сделать — все в цехах, А кто на улице, сам еле ползает. Лежит упавший. Слёзы на глазах, Зовёт срывающимся тонким голосом. И женщина, с ребёнком на руках, Остановилась и присела возле. В ней тоже ни кровинки. На висках Седые пряди, и ресницы смёрзлись. Привычным жестом обнажила грудь И губы умиравшего прижала К соску упругому. Дала глотнуть… А

рядом, в голубое одеяло Завёрнутый, как в кокон, на снегу Ребёнок ждал. Он долю отдал брату. Забыть я этой встречи не могу… О, женщина, гражданка Ленинграда!

Чашка

Тишина стояла бы над городом, Да в порту зенитки очень громки. Из детсада в чашечке фарфоровой Мальчик нёс сметану для сестрёнки. Целых двести граммов! Это здорово Мама и ему даст половину. А в дороге он её не пробовал, Даже варежку с руки не скинул. Поскользнулся тут, в подъезде. Господи! Чашка оземь, сразу раскололась. И сметаны он наелся досыта, Ползая по каменному полу. А потом заплакал вдруг и выбежал. Нет, домой нельзя ему вернуться! … Мама и сестрёнка — обе выжили, И осталось голубое блюдце…

Ленинградская сюита

День

О дворцы голубого стекла! Сноп сиянья над белой Невою! Струйка дыма, сверкая, ушла В это небо, до слез голубое. Под чехлом золотая стрела, Ты осталась для нас золотою… А над площадью ангел простер Крес возмездья… О петли тропинок! Крестный путь наш… Двоится линкор, Он, как в зеркало, в лед опрокинут. И стоит златоглавый собор, Невидимку на купол надвинув. Гул моторов. Четыре крыла. Звезды. Свастика. Бой и погоня. Я из проруби воду несла, То и дело дыша на ладони… Ты не знал, как вода тяжела, Если краны не действуют в доме?

Вечер

Сорок градусов. Месяц подряд. Ни полена. Как прорубь, постели. Стынут веки. В аду, говорят, Очень жарко. Мы в ад бы хотели! Чай в стакане под корочкой льда. Белый мох на стене серебрится. Холода. Холода. Холода. Где же нашего горя граница? Мы живем на суровой меже. Сколько в сердце тревожной боли! Догорели два тома. Уже? И от скрипки футляр раскололи…

Ночь

Ночь как пропасть. Коптилки глазок. Груды тряпок и теплого хлама. Тень качается… Хоть бы разок Загорелась настольная лампа, Чтоб на ярко-зеленом сукне Разложить эту рукопись!.. Боже! Это может быть только во сне? И во сне эта ночь быть не может. Скатертёрку постлала на стол, На печурку поставила чайник. Дочка, слышишь? — качается пол: Нас бомбят… О слепое отчаянье!

Наш субботник

Мы шаркали по снегу мётлами, Сгребали лопатами сор. Мы вышли почти полумертвыми Убрать эту площадь и двор. Сосульки сверкали радугой. О первый блокадный апрель! И я засмеялась от радости, Очистив от снега панель, Ступеньки

знакомой лестницы Посыпав желтым песком. Нас пять с половиной месяцев Зима одевала льдом. Лопата о камень звякнула, О рельсы забытых путей… И я, не сдержавшись, заплакала — Трамвай бы увидеть скорей! Уже пригревает солнышко, Весна к нам пришла наяву… Я двадцать лопат, я сто ещё Могла бы сбросить в Неву!

Звонки на набережной

Звонки на набережной! Слышишь? Трамвай пошёл, трамвай идет! Подножка только стала выше, А может быть, наоборот — Не ты ли сам стал ниже ростом, Ты, пассажир блокадных дней? Войти в трамвай тебе не просто, А выходить ещё трудней. Тебя качает даже ветер Над неоттаявшей Невой, И ноги — слабые, как плети. Такие у меня самой. Трамвай идет! Какое счастье! Ты едешь, ты купил билет! А львы, раскрыв литые пасти, С Невы трамваю смотрят вслед. А враг ещё лютует пуще — Бомбит, обстреливает враг… Но всё-таки трамваи пущены, Хотя в кольце наш Ленинград.

Сбор трав

В лице у неё ни кровинки, Распухшая и седая, Она собирает травинки, На корточки приседая. Пришло золотистое лето В сиянье летучего пуха. Хотела спросить: — Сколько лет вам? — Да знаю, сама я старуха. Ложится, как пух, одуванчик На серого камня траур. А я и не знала раньше, Что маринуют травы, Что в этой обычной зелени (Её и не замечали мы!) От страшной цинги спасение И сила первоначальная. Присела с той женщиной рядом, Травинки срывала жадно — Цинготница Ленинграда В железном кольце блокадном.

Тишина

Был день наш ярок и высок, Прозрачен летний зной. Я из сосны варила сок Для девочки больной. О счастье хрупкое моё, Дыши и оживай! Густое хвойное питьё — Целебный крепкий чай. Обстрела не было в тот день, А царство тишины. Цвела душистая сирень, Как в первый день войны.

Кони Клодта («На тревожном небосклоне…»)

На тревожном небосклоне Липы светлые в цвету. Где ж теперь вы, наши кони, Кони Клодта на мосту? Помню, блеск живой и влажный, Кожи трепет огневой… Где вы, четверо отважных, — Не укрыты ль под землёй? Или там, в палящем пепле, Заметая смелый след, Гривы бронзовые треплет Вихрь сражений и побед? Не в рядах ли наших танков Сказочный ваятель Клодт Вас от берегов Фонтанки Рейн форсировать пошлёт? Но бессмертно совершенство — В том, задуманном году На гранитный постамент свой Снова статуи взойдут. И к узорчатой ограде На заре счастливых дней Я опять приду погладить Наших трепетных коней.