В конце аллеи...
Шрифт:
— Да как можно, Матрена Пантелеевна? Всегда про тебя помню, вот только в делах верчусь. Из дома вырваться некогда. Хозяйство-то вон какое, управляться страсть как тяжело…
— К такому поместью батраки нужны…
— По мне, пропади оно пропадом. Маета одна, а не жизнь…
— Не жалобись, не жалобись, не растаю я. Сама в такую жизнь скакнула…
— Кто ж знал, что так обернется…
— Не корю я тебя, к слову пришлось…
— Только зла не держи, Пантелеевна. Жизни не всегда желанный фасон продиктуешь, у нее закройщики свои.
— Это смотря какую одежонку выгадываешь, —
— Хватит тебе, — обиженно огрызнулась Ирина. — Годы к концу подкатились, а ты все простить и понять не хочешь. Уж я ли не ждала Родиона, я ли верность ему не держала? За что ты меня проклятиями одаряешь?
— Да господь с тобой, Ирина, не озлобляйся понапрасну. Черных слов не держу. Живой к живому потянулся, так за что ж тебя корить?
— Протяни я еще пару лет, пришлось бы в старых девах сидеть. А Степан приклеился хуже банного листа. С такими ухаживаниями и статую каменную разжалобить можно, не то что одинокую девку. Да и о плохом не думалось. Кто же в загсе свою судьбу вперед высмотрит?
Бабка Матрена неохотно раздвигала неласковый прищур уставших от жизни глаз, заново приглядываясь к причитающей, понурой женщине, в которой с трудом узнавалась трепетная, тосковавшая в ожидании Родиона Ирина, вслушивалась в ее севший от невзгод, низкий голос, и давно смытая, понимающая улыбка появилась на лице старухи. Она вдруг запоздало уразумела, что и сама больно обидела Ирину, отвадила от дома, возводя в оскорбленной душе напраслину на эту женщину. В чем-то и сама вознеслась над землей в материнских грезах, желая приравнять к своему сердцу, которое может ждать вечно и безнадежно, молодое и жаждущее ласки сердце девушки — кому неизвестно, что чувства матери и любовь женщины замешены на разных отварах?
После замужества Ирины ее до самых глубин уязвило все: и быстрое забвение Родиона, и довольный смех Ирины из свадебных окон, и скорая беременность ее, и даже родившаяся на свет Ленка. При первой же встрече полоснула Ирину самыми обидными словами, наотрез отсекла от своей судьбы и хоть не чернила на людях несостоявшуюся невестку, но и не очень заботилась об оброненных желчных словах. На улице отводила глаза, старалась разминуться дорожками, в дом никогда не зазывала.
Когда потекли слухи о неладах в избе Листопадовых, мстительно начала успокаиваться — поделом, поделом, перст божий не промахнулся! С годами затвердевшая обида стала забываться, злорадные сплетни не давали желанного утешения, но неуступная гордыня не позволяла бросить мостик к мятущейся, одинокой душе Ирины.
Опекать в этой пустой жизни было некого, одиночество вконец измотало Матрену. А душевное нерастраченное тепло просилось наружу. Но Ирина оказалась тоже строптивой, характер ее не гнулся, она свыклась с открытой неприязнью Матрены и, в свою очередь, далеко отстранилась от старухиной судьбы.
Сейчас, внимательно вглядываясь в издерганную, поникшую Ирину, Матрена начала помаленьку казниться, клясть свою натуру: вот ведь, чуя беду близкого человека, так и не сумела перешагнуть ненужное самолюбие. Подступила к сердцу давно забытая нежная волна прежней любви к Ирине, разгладила суровые складки на жестком лице старухи:
— Ну, будет попреками колоться. Легче
Ирина подалась к Матрене и растерянно опустилась рядом.
— Не знаю, с чего и начать. Срамота одна, Матрена Пантелеевна. На распутстве и жадности помешался Степан. Совсем взбеленился мужик. Ни стыда, ни совести.
— Это ты про Нюрку? — сочувственно спросила Матрена.
— И про нее тоже. Хотя не в ней гвоздь…
— Это бродяжья жизнь из него кобеля сделала… Здесь бы так не разболтался… Да и Нюрка приманчивая для мужиков…
— Да, по мне, пусть хоть женится на этой полюбовнице — ни ревности, ни любви. Остыла давно. Перед народом совестно глаза поднять…
— Тебе-то что терзаться! Он пакостит — ему и на мир глядеть. Да и то скажу — не один он такой, мужики разболтались, не приведи господь.
— Я слез не лью. Больно другое: нашу судьбу исковеркал, теперь на Ленку нацелился. Девчонка свою жизнь начать собралась, а он в нее и вцепился.
Дернулись губы, искривленные пальцы Матрены в волнении застучали по клеенке. Одно дело — болтовня Ипполита, его буйная фантазия, которую рассыпает он каждый день в ее избе… Конечно, он не брехал о Ленкином замужестве, но, слушая его, Матрена все равно делала большую скидку — Ипполиту недолго и приврать сверх всякой меры. А здесь принимай все за чистую монету, раз сама Ирина, обливаясь слезами, рассказывает о сватовстве. Только что уж она так печалится — ничего не поделаешь, раз приспело замужество. Годом раньше, годом позже — все едино, девка непременно выпорхнет из родительского дома.
Матрена участливо погладила дрожащее плечо Ирины:
— Уж так убиваться тоже не след. Воспротивится Ленка — расстроится свадьба. Теперь не старорежимное время, силой в церковь не повезут. — Тихо полюбопытствовала: — За кого же прочит ее Степан?
— Да есть тут прохиндей один, леспромхозовский. С моим спелся — прямо не растащишь. Шуры-муры крутят, директора вокруг пальца обводят, уж на что мой ловчила, а этот, говорят, и Степану сто очков вперед даст.
— Так скажи Степану: грех с жуликом родниться…
— Как бы не так, послушает он меня! Закусил удила — и все тут! Вчера этого зятька в дом затащил. Накрывай, дескать, стол. Пришел незваный гость, глазками рыскает по избе. Через слово — спасибо, извините. Углядел, что Ленки след простыл, враз скис. На глазах обрюзг, постарел, черт лысый. Мой перед ним расстилается, угодничает, как последний холуй. Взыгралась я на этих жуликов. Швырнула им миску огурцов да и хлопнула дверью.
— А Ленка-то как соображает? — прервала Матрена горькие излияния Ирины.
— И слышать не хочет. Из дома убежала… Да и какой разговор, Матрена Пантелеевна, если сердце к нему не лежит…
Стыдливо вспыхнула румянцем, горько простонала:
— Урок мой перед ней, не слепая — видит! Я тоже думала — стерпится, слюбится. А как все повернулось, не семья — ад кромешный.
Поправила сбившуюся косынку, уголком платка вытерла слезы.
— Верчусь в словах точно белка. И все не о том, ерунда какая-то крутится. Не это главное, Матрена Пантелеевна…
— Чего же главнее дочки?