В коробке

Понорницкая Илга

Какая женская профессия позволила бы мне делать то, что я хочу? Какая из профессий — самая женская? Конечно, не редактор многотиражки. И не чиновник из правительства Республики. Разве уютно было бы мне на месте той правительственной дамы, сопровождающей его везде и всюду. Ах, мы так много делаем для вас! Надо ценить сделанное президентом. Надо платить за добро добром. Напишите о президенте так, чтоб это было в самом деле талантливо!

Написать о президенте? — думала я по дороге домой. — Вот это мысль! Впрочем, знаю ли я

его достаточно, чтобы о нем писать? Так, видела несколько раз. Интересно, с чего бы я начала? Должно быть, с того, как вот однажды стою в толпе на вымощенной стальными плитами площадке у входа в сборочный корпус.

Стою. Вдруг слышу голос:

— Вот он я! Девочки, журналистки, налетай! Смотрите, какой я открытый, доступный! Где вы? Я хочу дать интервью! Смотрите, я здесь!

Думаю — кто там орет над ухом?

Оборачиваюсь — наш президент.

А дальше я уже пишу и не могу остановиться.

— Мама! — ахает мой старший сын. — Если это кто-нибудь увидит, тебя же до конца жизни посадят в тюрьму!

— Что ты, сынок, — говорю я. — Сейчас другое время. Это раньше можно было попасть в тюрьму за слово…

— Мама! В нашей республике и сейчас все можно. У нас — только попробуй написать так про президента…

Я думаю: откуда в нем этот страх? Он ведь не жил при Сталине. Да и вообще, считай, не жил при коммунистах. Он был совсем крошкой, когда распался Союз.

— Кто же посадит нашу маму в тюрьму? — говорит дочка. Они все время спорят. — У мамы же трое детей! Разве так бывает, что в тюрьму сажают женщину, у которой трое детей? Ведь нас же тогда пришлось бы отправить в детдом!

— Так было, — говорю я, — в старые времена. Родителей могли забрать в тюрьму просто за то, что они случайно скажут кому-нибудь, что они на самом деле думают. Детей тоже забирали в таком случае и отправляли в детские дома. Там было плохо, некоторые дети умирали. Я же вам рассказывала, ваш дедушка, папин папа. Он что-то кому-то рассказал, вроде, анекдот, или не знаю, что. И кто-то доложил об этом специальным людям. Так было в старые времена. Но я их уже не застала. В школе и в университете мы могли говорить между собой о чем угодно. А ваш дедушка жил очень давно. Он умер, когда вы еще не родились, а папа только-только пошел в школу.

— А дедушка родился в Москве?

— Да. Я же рассказывала вам.

— А если бы его не отправили на Дальний Восток, наш папа тоже бы родился в Москве? И мы бы тоже родились в Москве? Мы жили бы сейчас в Москве?

— Может быть, — отвечаю им. — А может, вы бы вообще не родились. Кто родился бы у папы, и кто бы родился у меня — это все были бы не вы.

И тут меня охватывает ужас. Если бы отец моего мужа мальчишкой не загремел в ГУЛАГ, то все сложилось бы иначе. И моих детей могло бы совсем не быть?

Я обнимаю их, троих, мы вместе валимся на диван.

— Мама, — выбираясь из нашей кучи-малы, спрашивает мой младший сын. —

А если коммунисты отправляли всех в тюрьму, то зачем мы за них голосовали?

Он так всегда — молчит-молчит, и вдруг окажется, что слушал разговор, и что все понимает!

— Чтоб не было однопартийности! — покровительственно объясняет ему мой старший сын. — Всегда надо голосовать за оппозицию! А то всю власть захватит одна какая-нибудь партия, и тогда она устроит полный беспредел. Вот коммунисты — они почему отправили дедушку в лагерь? Потому что у них не было оппозиции. И некому было им сказать, чтоб они так не делали. Скажи ведь, мама, если коммунисты придут к власти, мы будем голосовать за «Единую Россию»?

— Конечно, — говорю. — А то и вообще за «Союз правых сил». Мы посмотрим, кого коммунисты будут больше ругать. Значит, это и есть настоящая оппозиция, за них и надо голосовать!

— Мам, а за кого ты голосовала, когда у власти были коммунисты? — спрашивает дочка.

— Я маленькая была, чтоб голосовать. А вообще, при коммунистах выборы проходили совсем не так.

— А как?

— Дались вам эти выборы.

— Нет, расскажи!

— Где ты собираешься это печатать? — спрашивает Валя на работе, заглянув в компьютер.

Ладно еще, сегодня нет Максима. Он заболел. Простыл. Неделю поработал — и пожалуйста. Как малыш, который только начал ходить в садик — и сразу заболел. Не легко проходит у него притирка к престижной профессии журналиста…

— Ну, я не знаю, в Интернете, где еще, — говорю ей. — Само собой, придется — под псевдонимом. Про власть обычно все читают, и, может, я в конце концов разыщу Ваську. Помнишь, я рассказывала тебе про него? Может, он прочтет и догадается, что я — это я…

— Скорее догадаются в администрации президента. У тебя здесь все так узнаваемо…

— Ну и что? Меня же не посадят в тюрьму. Самое худшее — если перестанут печатать в альманахе. Да и то маловероятно. Что, президенту делать нечего? Он станет лазить в Интернете и смотреть, где там какой герой списан с него?

— Президент, может, и не станет. Есть специальные люди…

— Разве в республике нет больше никаких проблем?

Для чего пишутся рассказы?

Пишутся — и все.

Каждый день смотрю в компьютере, нет ли писем от Васьки.

Однажды на работе — звонок. Спрашивают меня. Женский голос — деловая дама, без эмоций. Карьера превыше всего. Кому еще работать в администрации президента?

Приказывает мне явиться… сегодня… время… И нет сил даже сказать:

— А если я не смогу?

Или:

— Вообще-то, я на больничном. Вы меня сейчас случайно застали…

Зачем я им? Может, какая-нибудь ерунда? Может, правительственная дама с короткой стрижкой снова собирает журналистов из многотиражек, чтобы объяснить, как надо работать?

Пусть так!

Кому я нужна с моими писульками? Зачем я им?