В лабиринте
Шрифт:
Капрал забирает у него пустой стакан. Смотрит на белые полосы, осевшие на стенках. Наконец уходит, но, показав на спинку кровати, предварительно поясняет:
– Я принес вам другую шинель. Перед тем как лечь, переоденьтесь.
Безмолвная тень исчезает; время тянется нескончаемо, наконец солдат отваживается встать. Осторожно перекинув ноги, согнув их в коленях, он садится на краю кровати и опускает ступни на пол. Весь скрючившись, он долго – так ему по крайней мере кажется – чего-то выжидает.
Прежде чем продолжить свой маневр, он откидывает в сторону, на матрас, одеяла и окончательно от
Но встает он с большим трудом, его тело кажется ему огромным и тяжелым, словно оно обрело вес и габариты скафандра. Постепенно прежняя скованность оставляет его. Стараясь не выдать себя стуком подбитых гвоздями башмаков, он выходит из кроватного ряда и, не теряя ни секунды, сворачивает направо, к двери. Одумавшись, он тут же возвращается и осматривает оставленную капралом шинель. Она почти в точности такая же, как у него. Может быть, только менее поношена. На отворотах отчетливый след споротых суконных ромбов с армейским номером.
Держась одной рукой за железную поперечину, он разложил шинель в ногах кровати и бездумно в полумраке ее разглядывает. В изголовье он замечает оставленную им под подушкой коробку. Он делает шаг назад, откатывает валик подушки, берет коробку и запихивает ее под мышку слева. При этом прикосновении он ощущает, как отсырело сукно гимнастерки. Он сует руки в карманы шинели. Подкладка влажная и холодная.
Солдат снова останавливается на том же месте перед сухой шинелью, еще с минуту стоит размышляя. Если он сменит свою шинель на эту, спарывать красные суконные ромбы с воротника ему не придется. Он вынимает руки из карманов, кладет коробку на кровать, медленно расстегивает пуговицы шинели. Но плечи его так онемели, что ему не сразу удается стянуть рукава. Справившись с ними, он разрешает себе, прежде чем продолжить переодевание, немного отдохнуть. Обе шинели висят рядом на металлической перекладине. Как бы то ни было, одну из них придется надеть. Он хватает новую, относительно легко влезает в рукава, застегивает все четыре пуговицы, снова берет коробку, водворяет ее под левый локоть, засовывает руки в карманы.
На этот раз он не забыл ничего. Осторожно ступая, он направляется к двери. В самой глубине кармана его рука натыкается на какой-то круглый и твердый предмет, холодный и гладкий, размером с крупный бильярдный шар.
В коридоре, где горит электричество, он встречает капрала; тот останавливается и смотрит на него, словно намереваясь что-то сказать, но солдат проскальзывает в умывальную – поступок, в общем, весьма естественный; капрал может думать, что в свертке, который он захватил с собой, находятся умывальные принадлежности.
Когда солдат, напившись вволю холодной воды из крана, снова выходит из умывальной, капрала в коридоре уже нет. Солдат направляется дальше, через поперечный коридор выходит на лестницу и начинает спускаться, правой рукой держась за перила. Хотя он внимательно следит за каждым своим движением, колени его не сгибаются и он невольно шагает тяжелым шагом автомата, так что стук его грубых башмаков гулко отдается на деревянных ступенях.
В самом низу, у лестницы, рядом с последней ступенькой последнего пролета, опираясь на деревянный костыль, стоит инвалид. Костыль выставлен вперед и упирается в ступеньку: сохраняя неустойчивое равновесие, инвалид всем телом навалился на костыль; на лице его, обращенном к солдату, застыла нарочито радушная улыбка.
– Привет. Хорошо спали? – говорит он.
Солдат остановился, одной рукой держась за перила, другой придерживая сверток. Он стоит на краю верхней площадки, несколькими ступенями выше собеседника. Он не вполне уверенно отвечает:
– Все в порядке.
Инвалид остается внизу, у начала лестницы, и тем самым загораживает проход. Ему бы следовало посторониться, чтобы солдат мог миновать последнюю ступеньку и выйти в дверь, ведущую на улицу. Солдат спрашивает себя, не тот ли это самый человек, которого он встретил у светлоглазой женщины и который сообщил ему о существовании этого мнимого госпиталя. Если не тот, почему же он обращается к нему так, словно они знакомы? Если тот самый, как же он со своим костылем добрался сюда по такой гололедице? И с какой целью?
– Лейтенант наверху?
– Лейтенант?
– Ну да, лейтенант. Там он?
Солдат не знает, что ответить. Он подходит ближе и прислоняется к перилам. Но он не хочет слишком явно обнаружить свою крайнюю усталость, старается держаться по возможности прямо и старательно выговаривает:
– Какой лейтенант?
– Ну, тот, что ведает пристанищем!
Солдат соображает: надо сделать вид, что он знает, о ком идет речь.
– Да, наверху, – говорит он.
Его занимает, как инвалид, вообще-то очень ловко управляющийся с костылем, сумеет подняться по лестнице. Быть может, он потому и остановился внизу, что не в силах ее преодолеть? Во всяком случае, в данную минуту он не делает ни малейшей попытки подняться и продолжает разглядывать солдата, не уступая ему дорогу и не рискуя с ним столкнуться.
– Ты, я вижу, спорол свой номер.
Улыбка на лице инвалида проступила явственней: сморщились не только губы, но и все лицо.
– И хорошо сделал, – продолжает инвалид, – на всякий случай предосторожность не мешает.
Желая оборвать разговор, солдат решается сделать еще шаг. Он спустился ступенькой ниже, но инвалид не сдвинулся ни на дюйм, так что правая нога солдата, оставшаяся позади, вместо того чтобы опуститься на следующую ступеньку, очутилась рядом с левой.
– Ты куда идешь? – снова спрашивает инвалид.
Солдат уклончиво кивает:
– Дела…
– А в коробке у тебя что? – спрашивает инвалид.
С досадой пробурчав в ответ: «Ничего интересного», – солдат, на этот раз не задерживаясь, продолжает спускаться по ступенькам.
Очутившись лицом к лицу с инвалидом, он живо отшатывается к перилам. Инвалид поспешно переносит свой костыль и отступает к стене. Солдат проходит мимо и направляется вдоль по коридору. Он и не оборачиваясь знает, что инвалид, склонившись на свой костыль, провожает его взглядом.