В лесной сторожке
Шрифт:
А вот у нас ружье двадцатого калибра, двуствольная тулка дико тяжелого веса. Знакомые охотники удивлялись ей и говорили:
— Пищаль…
Била тулка прескверно, и Старик, выравнивая бой, заряжал ее огромными зарядами. При выстреле она лягалась, как лошадь.
Бродя в рябинах, я понял себя. Теперь мне ясно, что я стану делать, когда вырасту: буду охотником.
Я еще походил, размышляя о Петьке, не отпущенном с нами.
Старик свистнул, звал меня есть кашу.
4
Это
Мы сидели на кровати, горячие миски держали на коленях.
Мы ели пшенную кашу с салом, и Старик говорил, что он хочет вырастить из меня человека (будто я обезьяна). А для этого нужно беречь маму: с логикой он не в ладах. Петька бы уличил его и поднял крик, но я умею говорить со Стариком.
— Ладно, пап, — говорил я, жуя кашу. И следил, как мышонок грыз что-то посредине пола.
Это был недавно рожденный мышонок, хвост и уши у него прозрачные и не по росту большие. Как у Петьки…
— И не забывай обливаться холодной водой.
— Сделаю, пап.
Затем я вымыл миски и котелок в ручье, и мы пошли смотреть все вокруг.
5
Мы прошли опушкой, вышли к копнам и наткнулись на куропаток. Стали взлетать, как ракеты, пестрые большие птицы. Одна ударилась о копну и упала. В глазах у меня зарябило, я кинулся схватить птицу.
Старик, понятно, фотал меня.
Пальто он расстегнул, кепку повернул козырьком к затылку, в руках его был любимый ФЭД.
Птица улетела, а я ощутил, что щека поцарапана. Она — горела. Все горело вокруг меня — желтый лес, озимь, хромировка камеры.
— Ты чего не стрелял? — закричал я сердито: щека болела.
Старик вежливо ответил, что мы-де инспектируем здешние места. И заверил — снятые им кадры удачны.
Еще говорил, места эти глухие, дичь чувствует себя вольно, можно хорошо поработать здесь: аппаратура есть, и пленки достаточно.
Я молчал, сердясь на него. Царапина что, она заживет. А из этих идиотских снимков будет сделан альбом для гостей, и те обхохочут меня тысячу раз.
…Мы обошли поле и снова вспугнули куропаток. Но теперь Старик выстрелил.
Он вскинул ружье — одной рукой! — и выстрелил два раза подряд. Взорвался в стволах бездымный порох, на колючее жнивье упали птицы: две. Попал!
Я подбежал и схватил их. Поднял. Теплая кровь обожгла мои пальцы.
Я кричал:
— Куропатки! Куропатки! Куропатки!
Старик улыбался мне, склоняя голову набок.
Очки его блестели, за спиной был сосновый лес, называемый бором. И над всем — полем, лесом и мной — плавала отцовская широкая улыбка.
Я простил его.
Он положил куропаток в ягдташ и отдал его мне: неси!
— Какие бывают куропатки? — спросил
Я ответил с молниеносной быстротой:
— Серые, белые и каменные.
— А эти?
— Серые.
Но Старик объяснил мне, что куропатки белые. Что в Сибири на полях толкутся именно белые куропатки.
— А еще какие?
— Серые.
— Правильно! — одобрил Старик. — Мы должны их найти: они вкусные, мы станем их стрелять себе на еду. Но не забывай — только на еду! И всегда бей наверняка — птицам больно. Тот, кто причиняет боль без крайней необходимости, страшный человек, — внушал он.
Старик велел мне взять ружье и идти полем, чтобы получился снимок «Молодой охотник». Затем он даст снимок на городскую выставку и, быть может, напечатает его в журнале. И все потому, что мой отец замечательный фотограф.
С тех пор как биологи зачислили его к себе лаборантом, он стал фотографом животных. Он их гениально снимает и уже два раза падал с дерева.
…В сторожке я ощипал куропатку, а Старик сварил из нее очень вкусный суп. (Картошку и лук я нашел в огороде.)
И снова мы сидели с горячими мисками на коленях.
Старик, хлебая, вытягивал шею. Очки в тонкой железной оправе потели в супном вкусном пару.
Поев, мы сидели на крыльце. Старик учил, как вести себя в лесу: ночевать, разводить костер, стрелять лесную дичь. Мне же хотелось спать. Слушая, я подпирал веки пальцами. И вдруг заснул.
6
Проснулся «а кровати-медведе.
Вскочил — никого… Я испугался и выбежал — нет папки! Закричал — Старик не отозвался.
И хотя вокруг был клонившийся к вечеру день, мне стало страшно.
Мне казалось, что отец ушел и умер, я его не увижу. Никогда! Я стал звать его и увидел: Старик быстро шел из леса. Закричал мне:
— Что случилось?
Я подбежал — лицо его было удивленным и сердитым.
— Где ты был? Я так боялся за тебя.
Старик сказал, что гулял в лесу (там, кстати, можно будет поохотиться с телевиком на синиц-аполлоновок) и нашел вкусные грибы.
И вывалил из карманов эти грибы, сделанные как бы из мокрых оберточных бумажек. Пахли они гнилушками, а назывались осенними опенками.
Затем пошли прогуляться. Мы перешли березовый лес, озимое поле и другой лес, сосновый. За ним был овраг, доверху полный осинами.
И, стоя у этого оврага, мы услышали глухие, как больной кашель, удары. Они возникали где-то очень далеко и перекатывались справа налево и обратно.
Отец сказал мне, что стреляют из большого ружья зарядами черного пороха. Очень красиво: из ружья вырывается светящийся клуб. Значит, мы не одни. Кто-то еще охотился здесь, в этих глухих местах. Это мне не понравилось.