В лифте
Шрифт:
– Давно говорю вам. Петушков, нервы лечить надо. Хоть и молодой, а расшатаны.
– Лобанов машинально потянулся за сигаретой и сник: - Ах, черт... А насчет того, что взлететь можете, особенно не задумывайтесь. Весь мир сейчас не то что на котельной, а на бочке с порохом. Вот и мы во взвешенном состоянии - неизвестно, взлетим или грохнемся. Так стоит ли преждевременно умирать от глупых фантазий?
Однако утешать легко, подумал Лобанов. Сам же, если честно, не на шутку озабочен этим чертовым лифтом.
– Заложила в меня природа
– Дурью мучаетесь. Прежде всего за человечество волноваться нужно. Лобанов поморщился: и угораздило же именно сегодня надеть новые туфли. Галина не советовала обувать их в слякоть, так нет, сделал ей наперекор. Теперь ноги, как в тисках, зажаты.
– Кстати, по поводу человечества.
– В голосе Январевой прозвучала холодноватость - она все еще переживала резкие слова Лобанова в свой адрес.
– Забота обо всем человечестве вырастает прежде всего из любви к ближнему, а не наоборот.
– Что вы нам тут америки открываете?
– Себя тоже немного любить надо, иначе и другие тебя не полюбят, чувствуя твое плохое отношение к себе.
– То-то у вас от великой любви к себе мало что остается на ближнего. Ведь не любите же меня, Январева, признайтесь?
– Причем тут вы, Петр Семенович? Не так уж плохо я отношусь к вам. Правда, сегодня любви и впрямь нет. Ведь в том, что мы застряли, виноват не кто-нибудь, а вы.
От такого поворота Лобанов опешил:
– То есть?
– Вы последним вошли в лифт. Лишний вес.
– С лишним весом лифт попросту не поехал бы.
– Дверцы сработали, а потом машина взбунтовалась и...
– Покатила вместо пятого на шестой?
– Да!
– Женская логика всегда восхищает меня.
– Лобанов рассмеялся.
– А не дело ли это рук Петушкова? Коля, я давно заметил вашу способность портить механизмы с кнопками.
Петушкову с техникой и впрямь фатально не везло: телевизор, приемник, проигрыватель вечно портились под его руками. Как-то собрался даже написать о своем непонятном свойстве в "Науку и жизнь" и сейчас испытывал смутную вину, хотя и не был точно уверен в том, что лифт застрял из-за него.
– Кстати, могли бы с Январевой и пешочком на пятый - ноги-то молодые. И сознавая, что говорит лишнее, Лобанов вновь не удержался от упрека в адрес Жураевой: - Если уж рассуждать о весе, то самый большой он у Ирины Михайловны. По существу, она - два человека.
– Это иллюзия, что я тяжелая.
– Ирина Михайловна нервно хохотнула. Просто я сейчас круглая, но вешу всего семьдесят пять килограммов. Вы же, Петр Семенович, на все сто потянете.
– Неправда, восемьдесят семь.
– Вот видите, все равно много.
– Ей вдруг захотелось, как бы в отместку Лобанову за его нетактичность, наговорить дерзостей. В темноте это показалось легким, и неожиданно для себя она выпалила:
– Я знаю, почему вы сделали такой вывод. Вы не любите
– Надо же, - Лобанов растерялся так, что перехватило дыхание.
– Да будет вам известно, это у нее нет детей, а у меня...
– Он запнулся, но не вытерпел и со стыдливой гордостью закончил: - У меня есть сын! Да! Быть может, не совсем хорошо признаваться в этом, но, представьте, было время, когда одной женщине я подарил сына.
Сообщение вызвало в лифте неловкость - будто всех пригласили к замочной скважине. Но вскоре замешательство сменилось веселостью.
– Сколько лет вашему подарку?
– добродушно поинтересовалась Ирина Михайловна, как-то сразу простив Лобанову его выпады в свой адрес.
– Шестнадцатый пошел, - смущенно проговорил он, кляня себя за внезапную откровенность - чего доброго, при случае ляпнут жене. А сама тоже хороша, взяла да спихнула все на него. И придумала же - он не любит детей! А кто больше всех возится с племянниками с тех пор, как их отец-оболтус рванул куда-то за бабьей юбкой? Спасибо, хоть не наврала, будто он вообще не способен иметь потомство.
И уже с обычной жалостью и теплотой подумал, что, несмотря ни на что, никогда не оставит Галину, дуреху этакую. Да и в Орел надо бы в конце концов съездить, взглянуть на нежданного отпрыска, которому все эти годы регулярно шлет свои невеликие гонорары, хотя Анна и отказалась от алиментов.
При мысли, что где-то далеко есть женщина, у которой растет мальчик, его кровь родная, каждый раз накатывали тревога, раскаяние и одновременно удовлетворение тем, что вот же не сухой, бесплодной веткой проживает он свой срок на земле.
Знакомство с Анной было случайным, кратким. Недалеко от братниного дома, где он гостил в отпуске, был молочный магазин, куда забегал под вечер. На Анну он сразу обратил внимание - белолицая блондинка больше смахивала на врача, нежели на продавца.
У него не было дурной привычки заговаривать с незнакомыми женщинами, а тут будто кто за язык дернул:
– Вы вся такая белая, молочная, - сказал, когда подошла его очередь.
Девушка фыркнула от этой банальности и сделала строгую мину:
– Быстрее, товарищ, очередь задерживаете.
Он ушел из магазина с твердым решением подойти сюда к концу смены и проводить девушку домой. Но в этот день брат пришел с работы пораньше, и они провели вечер за беседой, а когда пришла пора спать, вдруг вспомнил о своем намерении и рассмеялся - тоже мне, донжуан!
Однако на следующий день опять зашел в магазин и увидел, что она узнала его, вспыхнула, и лицо ее осветилось едва заметной улыбкой, отчего на щеках проступили ямочки. Вечером он проводил ее, а через пару дней сказал брату, что ему нужно отчаливать домой, упаковал чемоданы и перебрался к Анне.