Шрифт:
Александр Васильевич Ежов
В Липовой Роще
В «газике» ехали трое: агроном совхоза «Авангард» Андрей Сергеевич Нагорный, парторг Иван Иванович Зубков и шофер Алешка. Июньский день клонился к закату, все торопились домой. Машина бежала навстречу солнцу: спидометр показывал около ста.
У перекрестка Алешка резко сбавил газ, притормозил: на взгорке возле дороги девушка подняла руку.
— Подвезем? — спросил у Нагорного.
— Можно, — согласился тот, и машина, съехав
— Куда, красавица?
— В Липову Рощу.
— В Липову? — Алешка свистнул, повернулся к Зубкову, словно спрашивая у него: «Это совсем не по пути. Как быть?»
Хозяин машины Зубков молчал. И Алешка ответил:
— Не по пути нам в Липову…
— А может, подвезете? Тут недалеко. Километров десять. Тороплюсь очень.
— На свидание? — спросил Зубков.
— Вы угадали, — ответила девушка.
— Ну что ж. Раз такое дело, надо подвезти, — Зубков открыл дверцу машины.
— Как звать тебя, красавица? — спросил порторг.
— Мария.
Девушка села на заднее сиденье рядом с Нагорным, и машина тронулась. Сначала все молчали, лишь Алешка тихо насвистывал, и Зубков, сидевший с ним рядом, первым начал разговор.
— О чем задумался, жених? — спросил он у Нагорного. — Машенька вот на свидание торопится. Кавалер ее ждет. А твоя невеста не заждалась?
— Моя еще в люльке качается, — начал отшучиватьсяНагорный. — Была невеста, да за другого замуж вышла.
— Неужели?!
— Честное слово, не вру. Однокурсница. При распределении уехала на Алтай.
— Где вы учились? — спросила Машенька.
— В Ленинградском сельскохозяйственном. В прошлом году окончил.
— А я вас вспомнила, — призналась девушка. — И невесту вашу помню.
— Вот как! — встрепенулся Нагорный. — Значит, и вы в этом институте?..
— Еще учусь. На пятый перешла.
— Интересно. — Нагорный посмотрел на Машеньку истал вспоминать. Да, он ее помнил, эту белокурую девушку. Вспомнил, как она участвовала в художественной самодеятельности и очень хорошо пела деревенские частушки.
Он смотрел на дорогу, которая вилась по пригоркам, вспоминал институт и ту, которую звали Валей. Казалось, что он не может уже никого больше полюбить так трепетно и нежно, как любил Валю. Потом она написала, что вышла замуж, и он очень страдал, страдал и ненавидел ее за измену, и все же любил. Но любовь постепенно затухала, отдаленная изменой и расстоянием. Рана зарубцевалась наконец, но он вспоминал и грустил…
Ехали лесом. Белые пушинки срывались с придорожных тополей, кружились в воздухе, словно хлопья слега. Лес, как всегда в начале лета, был зелен и свеж. В канавах пестрели цветущие травы. В пробудившейся природе наступала та пора благодати, когда все живое ликовало и приумножалось, словно бы торопилось жить и благоденствовать.
К Липовой Роще подъехали как-то незаметно.
Машина остановилась возле высокого дома, обшитого тесом. Девушка выскочила из машины и постучала вкалитку. На крыльцо вышел сухонький старичок, всером пиджачке и втаких же серых поношенных брюках. Голова седая и бородка клином, с сильной проседью, а глаза голубые и чистые.
— А-а, внученька, — пропел он глуховатым голосом. — Заждался я тебя тут, заждался…
Девушка вопросительно посмотрела на старика.
— Что так смотришь? — спросил он. — Уехал твой ненаглядный. Сказал, что завтра вернется…
«Значит, и взаправду у Машеньки есть парень, вот здесь и живет где-нибудь в этой глуши», — подумал Андрей Нагорный, и необъяснимое чувство вдруг взволновало его: он и сам в этот миг не мог понять, что это за чувство, — может быть, зависть к чужому счастью.
Алешка развернул машину и хотел было уже ехать в обратный путь, как старик замахал рукой, подбежал к автомашине.
— Куда вы, куда? Куда? Хотя бы чайку с медком отведали.
Нагорный с Зубковым переглянулись. Стоит ли задерживаться?
— Как? — спросил Зубков.
— Можно погостевать. Домой еще успеем, — ответил Нагорный. Он хотел бы остаться на целый вечер, и это желание провести здесь время вместе с Машенькой почему-то вспыхнуло в нем сейчас, в эту минуту, когда Алешка собрался было в обратный путь.
Все шумно вошли в дом. В кухне пахло мятой, клевером и другими травами.
— Садитесь, гостюшки, садитесь, — будем знакомы. Зовут меня Павлом Павлычем, а по-деревенски, по нашему, Пал Палыч. А вас как величают?
Зубков, и Нагорный назвались. Старик между тем продолжал:
— Вот внучка, Машенька, сама приехала и гостей привезла. Как хорошо! Как я рад!
— Приехала, дедуля, на пару дней. А лето впереди, приеду еще не раз…
Пал Палыч включил газовую плитку, поставил чайник.
— Мигом чаек согреется, — и стал ставить чашки и блюдца на стол. — Сейчас я медку принесу. Прошлогодний, засахарился, но духмяный, липовый.
Он принес ведерко с медом. Стал накладывать в блюдца.
— Пробуйте. Очень вкусный.
Светло-янтарные горки меда благоухали. Все стали пробовать. Мед и на самом деле был отменный.
Нагорный смотрел на девушку. Она нравилась ему все больше и больше. «Уж не влюбился ли я», — подумал он и стал отгонять эту мысль. А Машенька улыбалась, глаза ее весело поблескивали, и вся она светилась счастьем. «Зачем это я, зачем? Она счастлива. Сердце ее принадлежит кому-то другому. Кто он? И почему он не здесь?»
Когда напились чаю, все вышли на улицу. Пал Палыч стал показывать свое хозяйство.