В ловушке
Шрифт:
– Вы совсем пьяный, – сердито воскликнул Йон.
Тут в него вцепился и парень. Обеими руками он крепко ухватился за локоть Йона и заорал: «Scusi» [41] .
Йон попытался стряхнуть его руки.
– Отпустите меня, черт побери! Убирайтесь! Ступайте домой.
Пьяный не унимался.
– Tourista, – пробубнил он, не выпуская руки Йона. – Турбаза. Красивый дом. Красивая ночь. – Тут он смачно рыгнул. Кислый дух ударил в нос Йона.
Йон изо всех сил рванул руку и одновременно узнал парня. Намазанные гелем волосы. Крест на толстой
41
Извини (ит.).
– Ах это ты, – сказал он. – Вошь паршивая!
Парень уставился на него, открыв рот. На его лице появилась хитроватая ухмылка.
– Я узнаю. Красивая телка. Большая бутылка воды. Вчера. Много волос. Вот такие сиськи. – Он поднес обе руки к грудной клетке, словно нес два футбольных мяча.
– Заткни свою грязную пасть! – гневно воскликнул Йон. – Ублюдок.
Может, повернуть назад и бежать к турбазе? Трудно оценить, как бегает этот мерзавец. Ведь он мускулистый. И молодой. Не исключено, что он захочет затеять с ним драку.
Йон размышлял на секунду дольше, чем следовало. Парень встал перед ним, расставив ноги, недвусмысленным жестом покопался в ширинке и объявил:
– Турбаза. Сзади там есть дверь, а? Я иду прямо к красивой бабе.
Йон прыгнул и вцепился ему в горло, одновременно двинул коленом в пах. Вцепился пальцами в глаза, вонзил зубы в плечо, ударил кулаком под-дых. Поволок его к фонарному столбу и изо всех сил ударил блестящую от геля башку о его металлическое основание. Три или четыре раза. Возможно, даже пять.
Парень ни секунды не защищался. Но Йон осознал это лишь тогда, когда подтащил его к реке и спихнул в воду. Тело было сразу подхвачено течением, завертелось, погрузилось в мощные струи и исчезло. При некотором везении его унесет в Северное море.
Йон не стал тратить время на то, чтобы перевести дух; он сразу побежал дальше. Слева клиника. В некоторых окнах горел свет. Вдруг кто-нибудь случайно выглянул в окно? Человек, страдающий бессонницей, возможно даже с биноклем? Старикам по ночам приходят самые безумные фантазии; старик Пустовка, к примеру, когда ему не спалось, сколачивал кормушки для птиц и скворечники. Потом продавал в своей лавке, по двадцать пять марок. Старый скряга ухитрялся зарабатывать даже на собственной бессоннице.
Кроссовки промокли, льняные брюки тоже, до колен; ткань липла к голеням, будто холодное обертывание. В сущности, даже приятно. Обувь хлюпала при каждом шаге. Хлюпанье прекратилось, когда он свернул перед мостом на маленькую площадь, а потом еще раз влево. Его обогнал велосипедист, посигналил и крикнул: «Так держать!» Йон помахал ему рукой. «Инвалиденштрассе», – прочел он на табличке. Слева снова клиника. Портал ярко освещен. Ни души. Мерзавца, вероятно, унесло уже миль на пять вниз по Везеру; течение мощное. Значит, через заднюю дверь? И как он говорил о Юлии, словно о потаскухе. От такого мерзкого типа жди чего угодно. Его и следовало убрать. Воздух чище станет. Ладно, беги. Следи за ступнями, держи под контролем дыхание… Сейчас
Кухонное окно так никто и не запер. Йон тщательно прикрыл его, перед тем как бежать. Брюки почти просохли. Он принял душ, на цыпочках вернулся в комнату, тихонько надел в темноте пижаму и сунул сырые кроссовки в дорожную сумку. Шредер ровно дышал во сне.
Уже лежа в постели, Йон вдруг заметил, как дрожат его ноги. Где-то зашумела вода в унитазе, хлопнула дверь. В комнате все еще витал запах виски.
41
Дорожный будильник зазвонил ровно в семь, но Йон продолжал спать, пока через полчаса Шредер хорошенько не встряхнул его. От завтрака он отказался, еще раз постоял под душем и упаковал в сумку свои вещи. Сырые кроссовки завернул в полотенце.
На обратном пути Юлия села в автобусе рядом с Йоном, хотя Концельманн занял для нее место на переднем сиденье. Им никто не мешал, позади них никто не сидел. Они смогли подробно обсудить маленькую размолвку; попросили друг у друга прощения и дали слово впредь относиться друг к другу внимательней.
– Мне давно следовало отказаться от этой чепухи, – прошептала Юлия. – Я солгала Маркусу, думаю, в последний раз. Разумеется, мама еще жива.
– Я рад, – отозвался Йон. – Хотел бы с ней познакомиться. И с твоей сестрой.
– Разумеется.
– Нам нужно чаще видеться. – Как ему хотелось взять Юлию за руку, но как он это может сделать в присутствии пятидесяти одного школьника? – Просто мы еще недостаточно хорошо знаем друг друга.
– Такая ситуация изменится, поверь. – Она заглянула ему в глаза, и Йон понял, что она скучает без него так же, как и он. Что она его любит.
Когда автобус выехал на скоростную автомагистраль, почти все ребята заснули. Юлия перебралась на свободные кресла позади Йона, положила ноги на соседнее сиденье и закрыла глаза. Время от времени он оглядывался назад, словно она могла без его присмотра исчезнуть, раствориться в воздухе. Янине Петерсен, которая подошла к нему, чтобы еще раз поговорить о репетиторстве, он отказал ей кратко и сухо, не предложив сесть.
На развилке возле Вальсроде, где отходит дорога на Бремен, возникла пробка. Юлия проснулась и дотронулась до его плеча:
– Кстати, о Бремене. Там у меня живет подруга, у нее знакомый держит галерею. Пожалуй, я съезжу к ней на выходные. Может, она сообщит мне что-нибудь обнадеживающее.
– Но ведь будут праздники. Троица.
– Ну и что? Хочешь, поедем вместе?
К его собственному удивлению, ехать ему никуда не хотелось. Он устал, соскучился по тишине и порядку, мечтал отоспаться в своей квартире.
– Нет, не хочу. Разве что тебе понадобится моральная поддержка? – ответил он, пересаживаясь к ней.
– Впрочем, тебе там будет скучновато, – сказала она. – Раз уж я окажусь в Бремене, непременно воспользуюсь возможностью походить по галереям. Пожалуй, лучше всего я поеду прямо сегодня.
Он заметил маленькую складочку между ее бровей.
– Ты беспокоишься о своем будущем?
– Нужно что-то подыскивать, придумывать, – ответила она. – И я знаю наперед, что ты сейчас скажешь. Что можешь взять меня под свое крыло. Но я хочу сохранить независимость, Йон. Можешь это понять?