В людях
Шрифт:
– Ты береги это, прикапливай, годится; вырастешь - иди в монахи народ словесно утешать, а то - в миллионеры...
– Миссионеры,- поправляет каменщик почему-то обиженным голосом.
– Ась?
– спрашивает Осип.
– Миссионеры говорится, ведь знаешь! И не глух ты...
– Ну, ладно, в миссионеры, с еретиками спорить. А то в самые еретики запишись,- тоже должность хлебная! При уме и ересью прожить можно...
Григорий сконфуженно смеется, а Петр говорит в бороду:
– Вот колдуны тоже не плохо живут,
Но Осип тотчас возражает:
– Колдун грамотен не живет, грамота колдуну не ко двору...
И рассказывает мне:
– Вот, погляди, послушай: жил в нашей волости бобылек один, Тушкой звали, захудящий мужичонко, пустой; жил - пером, туда-сюда, куда ветер дует, а - ни работник, ни бездельник! Вот пошел он единожды, от нечего делать, на богомолье и плутал года с два срока, а после вдруг объявился в новом виде: волосья - до плеч, на голове - скуфеечка, на корпусе рыженькая ряска чёртовой кожи; глядит на всех окунем и предлагает упрямо: покайтесь, треклятые! Чего ж не покаяться, а особливо - бабам? И пошло дело на лад: Тушка сыт, Тушка пьян, Тушка бабами через меру доволен...
Каменщик сердито перебивает:
– Да разве в том дело, что сыт да пьян?
– В чём ино?
– Дело - в слове!
– Ну, в слова его я не вникал,- словами я и сам преизбыточно богат...
– Мы Тушникова, Дмитрия Васильича, довольно хорошо знаем,- обиженно говорит Петр, а Григорий молча опустил голову и смотрит в свой стакан.
– Я - не спорю,- примирительно заявляет Осип.- Это вот я всё Максимычу нашему говорю про разные пути-дороги до куска...
– По иным дорогам и в острог попадают...
– Редко ли!
– соглашается Осип.- Не со всякой тропы попадешь в попы, надо знать, где свернуть...
Он всегда немножко поддразнивает благочестивых людей - штукатура и каменщика; может быть, он не любит их, но ловко скрывает это. Его отношение к людям вообще неуловимо.
На Ефимушку он смотрит как будто мягче, добрее. Кровельщик не вступает в беседы о боге, правде, сектах, о горе жизни человеческой - любимые беседы его друзей. Поставив стул боком к столу, чтобы спинка стула не мешала горбу,- он спокойно пьет чай, стакан за стаканом, но вдруг настораживается, оглядывая дымную комнату, вслушиваясь в несвязный шум голосов, вскакивает и быстро исчезает. Это значит, что в трактир пришел кто-то, кому Ефимушка должен, а кредиторов у него - добрый десяток, и - так как некоторые бьют его - он бегает от греха.
– Сердются, чудаки,- недоумевает он,- да ведь кабы я имел деньги, али бы не отдал я?
– Ах, сухостой горький...- напутствует его Осип.
Иногда Ефимушка долго сидит задумавшись, ничего не видя, не слыша; скуластое лицо смягчается, добрые глаза смотрят еще добрее.
– О чем задумался, служивый?
– спрашивают его.
– Думаю,- быть бы мне богатому, эх - женился бы на самой настоящей барыне, на дворянке бы, ей-богу,
– И была у него дочь вдовая,- слыхали мы это!
– недружелюбно прерывает Петр.
Но Ефимушка, растирая ладонями колена, покачивается, долбя горбом воздух, и продолжает:
– Бывало, выйдет она в сад, вся белая да пышная, гляжу я на нее с крыши, и - на что мне солнышко, и - зачем белый день? Так бы голубем под ноги ей и слетел! Просто - цветок лазоревый в сметане! Да с этакой бы госпожой хоть на всю жизнь - ночь!
– А жрать чего стали бы?
– сурово спрашивает Петр, но это не смущает Ефимушку.
– Господи!
– восклицает он.- Да много ли нам надобно? К тому же она богатая...
Осип смеется:
– И когда ты, Ефимушка, расточишь себя в делах этих, расточитель?
Кроме женщин, Ефимушка ни о чем не говорит, и работник он неровный то работает отлично, споро, то у него не ладится, деревянный молоток клеплет гребни лениво, небрежно, оставляя свищи. От него всегда пахнет маслом, ворванью; но у него есть свой запах, здоровый и приятный, он напоминает запах свежесрубленного дерева.
С плотником интересно говорить обо всем; интересно, но не очень приятно, его слова всегда тревожат сердце, и трудно понять, когда он говорит серьезно, когда шутит.
С Григорием же всего лучше говорить о боге, он любит это и в этом тверд.
– Гриша,- спрашиваю я,- а знаешь: есть люди, которые не верят в бога?
Он спокойно усмехается:
– Как это?
– Говорят: нет бога!
– О! Вона что! Это я знаю.
И, отмахиваясь рукою от невидимой мухи, говорит:
– Еще царем Давидом, помнишь, сказано: "Рече безумен в сердце своем: несть бог",- вон когда еще говорили про это безумные! Без бога - никак нельзя обойтись...
Осип как будто соглашается с ним:
– Отними-ка у Петрухи бога-то - он те покажет кузькину мать!
Красивое лицо Шишлина становится строгим; перебирая бороду пальцами с засохшей известью на ногтях, он таинственно говорит:
– Бог вселен в каждую плоть; совесть и всё внутреннее ядро - от бога дано!
– А - грехи?
– Грехи - от плоти, от сатаны! Грехи - это снаружи, как воспа, не более того! Грешит всех сильней тот, кто о грехе много думает; не поминай греха - не согрешишь! Мысли о грехе - сатана, хозяин плоти, внушает...
Каменщик сомневается:
– Что-то не так будто бы...
– Так! Бог - безгрешен, а человек - образ и подобие его. Грешит образ, плоть; а подобие грешить не может, оно - подобие, дух...
Он победно улыбается, а Петр ворчит:
– Это будто бы не так...
– А по-твоему,- спрашивает Осип каменщика,- не согрешишь - не покаешься, не покаешься - не спасешься?