В море !
Шрифт:
Этот костюм шел к ней и моложавил ее.
Свежая, цветущая и благоухающая, выходила она на террасу, здоровалась с ошалевающим от восхищения молодым человеком, крепко пожимая ему руку, извинялась, что с ним без церемоний, по-домашнему ("сегодня так жарко!"), благодарила за привезенные покупки и, завтракая с Неглинным, расспрашивала, что нового в газетах, был ли он у портнихи, и сообщала, что получила письмо от Ванечки и что Ванечка шлет ему поклон. После завтрака адмиральша уводила его в тот самый маленький, прохладный кабинет, в котором она хотела отравиться валерьяном, и просила Неглинного читать ей вслух, указывая ему
Надо сказать правду: этот костюм приводил беднягу Неглинного в некоторое смущение. Но, памятуя, что он порядочный человек, а не "презренное животное", Неглинный добросовестно отводил глаза, стараясь не смотреть на эту ослепительную, маленькую изящную женщину или по крайней мере смотреть только прямо в лицо... И еще славу богу, что она приказывала читать. По крайней мере ему легче было переносить свое испытание.
И он читал, читал усердно, но не особенно хорошо. Голос его дрожал, звуча глухими нотами. Он почти не понимал, что читал, словно одурманенный красотой этой женщины, чувствуя ее близость и вдыхая тонкий аромат ее любимых Violettes de Parme.
– Вы, голубчик, сегодня что-то тихо читаете.
И адмиральша пересаживалась на диван, рядом с чтецом. Он ощущал теплоту ее ноги и, в ужасе и смущении, осторожно отодвигал ногу, отодвигался сам подальше от этого белого капота, но чтение от того не выигрывало. Он торопился, волновался, глотал слова, пропуская целые строки. Кровь стучала ему в виски, и по спине пробегали мурашки. Ему было и жутко, и стыдно, словно он виноват был в чем-то нехорошем и нечистом. Одним словом, это было не чтение, а какая-то бесконечная пытка. И он должен был мужественно скрывать ее, чтобы не оскорбить этой благородной, доверчивой женщины. Украдкой взглянув на нее, он видел, с каким серьезным и сосредоточенным видом она слушает, быстро перебирая вязальной иглой какое-то рукоделье.
"О, чистое создание! Какая я скотина перед тобой!" - проносилось в голове у Неглинного.
– Не довольно ли читать? Вы, кажется, устали, Василий Николаич!
– Нет... отчего же... как угодно.
– Вижу - устали...
Адмиральша бросала вязанье и, подвинувшись к гостю совсем близко, закрывала книгу, оставляя на ней, перед самым носом Неглинного, свою, слегка обнаженную, руку и постукивая по переплету тонкими, розовыми пальцами.
Неглинный только щурил свои голубые глаза, морщил лоб и неистово закручивал в сосиску рыжий вихор, имея растерянный вид человека, решительно не знающего, куда ему деться и что предпринять.
– Да что с вами сегодня, Василий Николаич? Вы и читали не так прелестно, как всегда, и вообще какой-то рассеянный... точно вам не по себе...
– О, нет... я... ничего... Жарко только, - отвечал, еще более краснея, молодой человек.
И внезапно, с решимостью отчаяния, поднимался с дивана и объявлял, что ему необходимо ехать в город.
– В город? Зачем?
– Дело есть, - врал молодой человек, думавший найти спасение в немедленном бегстве.
– Какие летом дела?.. Не сочиняйте, пожалуйста... Уж не влюбились ли вы и не потеряли ли в городе сердца?.. То-то сегодня вы такой странный... Признавайтесь и расскажите мне, как другу, всю правду... Блондинка или брюнетка?..
Неглинный застенчиво пролепетал, что он ни в кого не влюблен.
– Это правда?..
– допрашивала,
– Так-таки и ни в кого?..
– Ни в кого!
– храбро отвечал Неглинный, чувствуя, что кровь заливает щеки.
– Ну, так вам нечего ехать в город... Дела завтра можете сделать... Оставайтесь!
Разумеется, Неглинный малодушно соглашался, однако на диван более не садился, а забирался куда-нибудь подальше.
– Я сегодня заказала к обеду ваши любимые битки в сметане, а вы вздумали было убегать... Видите, как я внимательна к своим друзьям... Благодарите и целуйте руку!..
Неглинный порывисто бросился с места и благоговейно, словно прикладываясь к образу, едва прикоснулся губами к протянутой руке и вернулся на свое место, не заметив, конечно, недовольной гримаски адмиральши.
Однако, в этот день он уехал тотчас же после обеда, несмотря на приглашение почитать вслух... Это было сверх его сил.
Немало было в течение лета подобных тяжких испытаний, но Неглинный - надо отдать ему справедливость - всегда оставался на высоте своего положения "влюбленной фефелы".
Наступили осенние дни. Нервы адмиральши начинали пошаливать; на нее напала хандра; письма от "Ники" принимали все более и более описательный характер и становились менее регулярными. И Неглинный совсем не оправдал ее ожиданий. Несомненно влюбленный и бывая почти ежедневно в течение двух с половиной месяцев на даче и, большею частью, наедине с адмиральшей (толстушку-кузину свою Нина Марковна так и не позвала погостить), он, несмотря на травлю его адмиральшей, не только не сделал трогательного признания со слезами и робкими поцелуями, но даже, болван, ни разу не решался сам поцеловать ее ручку, хотя это счастье, и пожалуй большое, было всегда так "близко и возможно", не будь он таким простофилей. Он, словно черт ладана, боялся тех положений, которые для других были бы счастьем, и решительно не понимал, что легкий флирт доставил бы несчастной "страдалице" большее развлечение, чем его трогательная и робкая любовь и его философские рассуждения о будущем царстве правды и добра. Хорошенькая женщина и с таким мужем, как Иван Иванович, ищет сочувствия и утешения, предлагает дружбу сестры, а он, идиот, толкует о том, что будет в неизвестном столетии!
Подобное бескорыстное поклонение, как оно ни было трогательно, несколько удивляло и очень раздражало хорошенькую адмиральшу, чары которой вдруг оказались бессильными перед этим мальчишкой.
Так иногда размышляла адмиральша и нередко спрашивала себя с досадой обманувшейся женщины:
– Есть ли еще такой влюбленный балбес на свете, как этот Неглинный?
И она вспоминала, как, бывало, во время вечерних прогулок в парке, когда они сидели вдвоем в самой чаще при лунном освещении, он начинал ей читать лекцию из астрономии и перечислять звезды, вместо того, чтобы...
– Ах, Ника, Ника! Зачем ты уехал?
– шептала адмиральша, прерывая неприятные воспоминания о "балбесе", и, вздохнув, утирала набегавшие слезы.
В такие дни хандры она встречала приезжавшего "влюбленного балбеса" так холодно, что бедняга приходил в отчаяние, не понимая, чем он провинился, и уезжал, не смея показываться на глаза, пока не получал на другой или на третий день маленькой раздушенной записочки, в которой адмиральша давала ему поручения и просила его поскорей их исполнить и приезжать.