В Москву!
Шрифт:
Джульетта сбежала замуж в четырнадцать — так же, как ее старшие сестры, так же, как большинство ее одноклассниц и соседок — некоторых, правда, украли, а некоторым сбегать не пришлось, потому что родители сами спешили выдать их замуж. Здесь считали, что, если девушка не вышла замуж к десятому классу, значит, уже и не выйдет, а это самое страшное, что может случиться в жизни и самой девушки, и всей ее семьи.
Две белокурые отдыхающие, стройные и загорелые, шли по проулку в одних купальниках. Таксист Виталик, увидев их, сплюнул
— Девочки, оденьтесь хоть, слушай! Бессовестные!
Отдыхающие обернулись и посмотрели на Виталика презрительно, как на распоясавшегося варвара. Алина мягко улыбнулась Виталику, слегка смущаясь, сунула ему деньги — больше, чем договаривались, — и он уехал, стреляя своей волгой так, что в соседних дворах несколько женщин в черных платках и в черной одежде отвлеклись от домашней работы.
— Мрамза, там опять война, что ли? — крикнула одна другой, разогнувшись над пряжей, которую наматывала на веретено, сидя во дворе на кушетке.
— С чего ты взяла, Амза? — крикнула ей вторая, вытирая руки, черные от сока горного лопуха, который она чистила, сидя в другом дворе на такой же кушетке. — А, слышу, стреляют, — сказала она. — Наверно, опять война. А ты лавровый лист кладешь в пугр или только чеснок?
— Ты с ума сошла, какой лавровый лист! Испортишь все! Чему тебя мать учила?
— Как будто ты не знаешь, что у меня мать — грузинка. Чему она могла научить? — ответила Мрамза, и обе женщины снова нагнулись над большими алюминиевыми тазами, в одном из которых была пряжа, а в другом — стебли лопуха для соленья.
Мигом зятья Кремлины — Алик, Абик и Овик — вытащили из кафе большой стол и поставили его прямо на улице, поперек дороги — чтобы поместилось больше соседей.
— Даже не спорь со мной! — сказала Кремлина Лиане, пытавшейся протестовать. — Мы все равно собирались гулять сегодня, даже если б вы не приехали. Я сегодня за это кафе, чтоб оно сдохло, последний долг отдала. А я Богу давно пообещала, что, как только долги раздам, мадах* ему буду делать.
Официантки из Кремлининого кафе, бросив клиентов, потащили на стол копченое над костром мясо, лобио, мамалыгу и пугр. Младшая, тринадцатилетняя Кремлинина дочь Дездемона носилась по двору, успевая орать на официанток и раздавать подзатыльники Гамлету и Тамерлану. Алина следила за ней, улыбаясь. И вдруг ее взгляд упал на руки Дездемоны. Алина инстинктивно отпрянула, за что ей сразу же стало стыдно.
Пять лет назад в такой же летний день Дездемона играла с мячом под хурмой в огороде. Мяч укатился к чужой мандариновой роще, и Дездемона побежала за ним. За хурмой, посреди ничейных деревьев, она споткнулась и увидела в траве странную игрушку. И взяла ее в руки.
Ее мать Кремлина, половшая в огороде кукурузу, услышала громкий хлопок, такой, какие привыкла слышать за годы войны, и нечеловеческий крик, в котором узнала голос дочери. И почувствовала, как сердце
Но оно не остановилось. Кремлина на руках дотащила истекавшую кровью Дездемону до больницы, стараясь не смотреть на дочь, особенно туда, где раньше у нее были руки.
Граната, разорвавшаяся в руках у Дездемоны, оторвала ей обе кисти. Лицо и грудь навсегда обсыпало черными точками. Кремлина знала, что Дездемона — единственная, кто не сбежит замуж и навсегда останется в ее доме, и любила ее особенно.
На шум застолья прибежала Джульеттина одноклассница, жившая на соседней улице.
— Налейте мне скорее, — сказала она. — Я свекрови сказала, что пошла к соседям рассаду собирать.
— На каблуках за рассадой пошла? — спросила Джульетта.
— Я в огороде переоделась.
— А тебе плохо не будет, как в прошлый раз? Она в прошлый раз напилась так, что ей скорую вызывали, — объяснила Джульетта Алине. — Ее санитары заносят во двор на носилках, а она с носилок орет мужу: «Овэс, клянусь мамой, грибами отравилась!»
Соседка с любопытством смотрела на женщину из Москвы. Потом спросила:
— Скажи, а правда, что у вас девушка может до свадьбы пойти с парнем в кафе посидеть?
— Конечно, может, — удивилась Алина.
— А правда, что может у себя по улице даже с накрашенными губами ходить? И в короткой юбке? — недоверчиво спросила соседка. Алина кивнула и улыбнулась.
— И что, братья ее на чердаке после этого не запрут? — вмешалась Джульетта.
— Да что ты спрашиваешь! — ответила вместо Алины Лиана. — У них девушки до свадьбы трахаются! Все подряд! — торжественно объявила Лиана. — Только я тебе этого не говорила.
— Да ты что! — выпучила глаза соседка. — И с матерью потом соседи здороваются? — совсем уже не веря, уточнила она.
— Здороваются, представляешь, — ответила Лиана, а Алина подумала, что соседи друг с другом не здороваются в любом случае.
— В России всем по фиг, если не девочкой замуж вышла. Как будто так и надо, — продолжала Лиана.
— Я не поняла, зачем вы тогда вообще замуж выходите, если вам и так все можно? — сказала Джульетта.
— А ты что, замуж выходила, чтобы трахаться и в кафе ходить? — спросила Лиана.
— А ты что — нет? — ответила ей племянница.
Музыканты затянули что-то очень скрипучее и заунывное. Один из них, старик с длинными белыми волосами, закрыв глаза, играл на кямянче*.
— На чем он играет? — спросила Алина.
— Скажи девушке, на что ты играешь? — крикнул музыканту один из зятьев — то ли Алик, то ли Абик или Овик.
— На что играю, на то и живу! — ответил старик, не открывая глаз.
Алина опять потянулась было писать Борису. Но тут же спрятала телефон подальше в сумку. «Так и не звонит. Не буду о нем больше думать ни за что», — пообещала она себе.