В неверном свете
Шрифт:
— Без удочки, насколько нам известно, — не без удовлетворения добавил Лейдиг.
— Вообще-то я не знаю. — Штерн был явно озадачен. Про ловлю рыбы он ничего не говорил. — Вот только — я думаю, что Зельтманн не прав. Если бы турчанка сказала, что надо подождать, он наверняка посоветовал бы обратное.
— Конечно. — Тойер пожал плечами, точнее, он был в таком сумрачном настроении, что шевельнул лишь правым плечом, шевелить обоими было бы чересчур. — У этих номенклатурных жеребцов так все и делается. Да, ничего тут не попишешь.
— Но все-таки мы должны что-то предпринять! — По сравнению с прежней своей кротостью Штерн
— Точно, встанем в цепочку перед ратушей и будем петь песни протеста, — засмеялся Лейдиг.
— Мы могли бы, — упорно гнул свою линию Штерн, — немного прогуляться в выходные по Старому городу и поспрашивать тамошних жителей. Или это запрещено?
— Ну вот! — воскликнул Хафнер. — Еще недавно я тут один среди вас был глупцом. — Тойер хотел что-то возразить, но ему помешал властный жест его подчиненного. — Я был глупцом, поскольку с самого начала утверждал, что это однозначно убийство. Теперь же кто-то покушается на мое свободное время. Как это понимать?
— Ах, Хафнер, — шеф группы раздраженно прижал кулаки к вискам, — нажраться ты все равно успеешь.
Его слова заметно успокоили Хафнера.
— Но ты все-таки прав, я вот все спрашиваю себя, станет ли человек надевать теплое пальто, если собирается свести счеты с жизнью, бросившись в ледяную воду. К тому же он был маленького роста. Чем человек ниже ростом, тем трудней ему случайно упасть с моста, перегнувшись через перила. Господи, да нам никто и не запрещает немного походить там, поспрашивать. — Тойер ударил ладонью по столу, уколовшись при этом об острие карандаша. — Если вы пойдете, то я с вами.
Иногда комиссар пытался хоть немного почувствовать вкус жизни, имитируя жизнерадостность.
Где- то совершенно в другом месте он отправляется в свою поездку. Небеса потемнели, но его это не огорчает. Нет, не только не огорчает, но даже радует. Хорошо! Темнота защитит, скроет его.
Он любит эти поездки, и специфический характер служебных командировок придает ему ощущение легкости, от которого уже трудно отказаться. Вот он, живой, настоящий, чувствует землю под ногами, ветер, овевающий лицо, и в то же время он невидим, его нет. На этот раз он будет преимущественно Дунканом, но сначала Макферсоном. И что вообще значат имя или фамилия, когда по бюрократическим критериям он вообще не существует? Нигде, ни в одном компьютере. Как будто он принадлежит к какому-то иному виду людей. В этом есть нечто изысканное, одиночество так изысканно.
Он едет быстро, но не слишком. Торопиться некуда, время у него есть. На подъезде к Лондону обычная пробка. Рядом стоит автофура. Напарник шофера курит и бросает бычки на дорогу. Он выходит и подбирает их. Неотесанный напарник пристыжен, но он, путешественник, дарит ему улыбку и наслаждается позором этого тупицы. Дорожный барбос, пожалуй, не забудет такой урок; разумеется, ему и в голову не придет, что мужик, убирающий с дороги чужие окурки, может оказаться не педантичным занудой, а кем-то еще. Но только он не кто-то еще. Он
Его мысли крутятся вокруг важных для него вещей и не дают скучать. Постепенно он достигает своего излюбленного состояния — свободных ассоциаций, почти не облеченных в словесную оболочку. Себя он видит узором, парадигмой. Лондон — как мельтешащее Нечто, как чудесным образом ожившую сердцевину тибетской мандалы, сложенной из песка. Он властно берет в оковы всю эту суету, и пускай его действия тормозятся, он слишком мал, чтобы его можно было удержать. Он слишком велик, чтобы его можно было сбросить. Именно этим преимуществом он и отличается от всех.
К вечеру он приезжает в Дувр. Паркуется, по критериям короны, незаконно, но его это ничуть не волнует. Разве змея станет задерживаться в том месте, где сбросила кожу? Машину уволокут, когда он давно уже перестанет в ней нуждаться. Добропорядочному гражданину, подлинному Макферсону, которому принадлежит это транспортное средство в буржуазном смысле, после его возвращения из отпуска первый же вечер будет испорчен внушительным штрафом. Бедный Макферсон.
Прежде чем выйти из машины, он не забывает про свою излюбленную шутку — выдергивает ресничку и кладет ее на приборную доску. Если за ним когда-нибудь в самом деле погонятся сыщики, какая детская радость охватит их при такой находке! Отпечатки пальцев, генетический анализ и все такое! Скорей, в лабораторию! Только зря стараетесь, борзые! Ни в одной базе данных, даже самой старой, не найдете о нем ничего.
Чтобы жить, нужно исчезнуть.
Чтобы достичь величия, нужно быть маленьким.
Он прекрасно защищен всеми этими парадоксами. Неторопливо шагает по пустынной улице к дому опустившегося субъекта, к услугам которого иногда прибегает. Руку оттягивает тяжелый чемодан, который он несет так, не опуская на ролики. Своя ноша не тянет.
На звонок тут же открывается дверь; грубый голос заявляет вместо приветствия:
— Пожалуй, сегодня ночью я никуда не поеду, погода больно дрянь.
Вот бы так все люди говорили — только тогда, когда действительно нужно по делу, вместо того, чтобы без умолку демонстрировать свою ограниченность. А он этой ночью поедет. Он привык плясать как пробка на волнах. Ему это нравится.
В четверг вечером выглянуло солнце. Хафнер много раз заговаривал о том, что «вот и началась погодка для летних пивнушек», а Лейдиг, вероятно, опасаясь предстоящей прогулки с его фрау мамочкой, притих и с жалким видом навалился на край стола. Разумеется, они не закончили всех дел; это невозможно в мире, где восьмилетние дети складывают у себя дома украденные кошельки, но Тойер больше не мог сидеть в кабинете и объявил: «Хватит на сегодня!» Никто из подчиненных не стал возражать.