В никуда

Демилль Нельсон

Четвертое фото было сделано на улице – должно быть, летняя свадьба: весь клан в сборе – бабушки, дедушки, родственники, дети, младенцы. Я отыскал Сьюзан – в длинном летнем платье, с короткой стрижкой. За обнаженные плечи ее обнимал стоящий рядом бронзоволицый Гарри Красавчик в белом вечернем пиджаке. Может быть, родственник, но не похоже – скорее приятель или даже жених, поскольку снимок семейный.

Про себя я отметил, что здесь не было фотографии Билла Прекрасного.

Я отвернулся от полки и обнаружил, что Сьюзан уже просматривала электронную

почту. Она объяснила:

– Моя семья. Все превосходные люди за исключением одного: ни у кого нет никаких интересных причуд и недиагностируемых умственных расстройств. – Она рассмеялась. – Но я их люблю. В самом деле. Они бы вам понравились.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– И вы им, наверное, тоже, – добавила она. – Кроме дедушки Берта, который считает, что всех ирландцев следует депортировать.

Я улыбнулся, а Сьюзан вернулась к своей электронной почте.

– Садитесь вон туда, – предложила она. – Я через минуту освобожусь.

Я сел у окна на вращающийся стул за овальный столик с черной гранитной крышкой и стал наблюдать, как Сьюзан била по клавишам. Она превратилась в другого человека почти сразу, как только мы вошли в вестибюль.

Я потягивал виски с содовой и разглядывал кабинет: ворс ковра зеленовато-нефритового цвета, мебель из капа, стены обиты желтым шелком с едва проступающим рисунком бамбуковых стеблей.

Окно выходило на восток, и я видел убывающую луну. Пройдет меньше недели, и лунного света не будет. Если в это время я окажусь в поле, темнота сыграет мне на руку, как сыграла на руку врагу в Тет 1968 года.

В глубоком алькове я заметил факсимильный аппарат, ксерокс, резак – уничтожитель документов, и напольный сейф. Иметь все эти предметы в личном кабинете – вопрос не только статуса, но и показатель уровня сознания безопасности. Ничего важного не должно ни исходить, ни попадать в этот кабинет из общей конюшни. Я понял диспозицию.

Сьюзан оторвалась от компьютера, встала и, устроившись напротив меня, подняла свой стакан с джином и тоником:

– Будем!..

Мы чокнулись и выпили. Она опять закурила и положила горящую сигарету в наполовину заполненную окурками хромированную пепельницу. В мусорной корзине тоже было полно бумаг, а на ковре в приемной валялись облетевшие лепестки. Никто не убирался ни до, ни после рабочего дня. Здесь явно требовался советник по безопасности. Или они не желали принимать советы со стороны?

– А у вас в бумажнике есть фотографии? – спросила Сьюзан.

– Кого?

– Ваших родных?

– Если я отказываюсь брать визитки на вражескую территорию, зачем же я потащу туда снимки своих родственников?

– Все правильно. Вы на вражеской территории. А я нет. – Она улыбнулась. – А я-то считала, что вы просто турист.

– Нет.

– Ну вот, мы до чего-то договорились.

Я сменил тему:

– Ваши родители одобрили бы ваш кабинет.

– Еще бы! Я вселилась в угловую комнату гораздо раньше, чем сумела бы в Штатах.

В этом отношении у нас со Сьюзан

был одинаковый вьетнамский опыт: в 1968 году быстро давали чины, главным образом благодаря внезапным потерям личного состава. Вьетнам был хорошим трамплином для карьеры, но чтобы влиться в главное русло армейской жизни, то есть в реальный мир, следовало возвратиться домой. А Сьюзан еще не совершила этот бросок.

Американо-азиатская инвестиционная корпорация возбудила мой интерес, и я спросил:

– Кто занимает два других кабинета?

– Мой босс, Джек Свэнсон, и вьетнамец. У нас еще три американца: два парня и молодая девушка, Лиза Клоз, только что получила диплом.

– Полагаю, Лиги плюща?

– Естественно. Колумбия. Плюс канадка Дженис Стэнтон, наш финансовый сотрудник. И два вьет-кьеу. Вы знаете, кто такие вьет-кьеу?

– Понятия не имею.

– Вьетнамцы, которые уехали из страны, а потом вернулись. Некоторые из них так соскучились по родине, что предпочли жить в бедной тоталитарной стране, а не там, где они спасались. Наши вьет-кьеу – мужчина и женщина – оба из Калифорнии, прекрасно говорят по-английски и по-вьетнамски. Они составляют важную часть здешней многонациональной деловой жизни – служат культурным мостиком между Востоком и Западом.

– А как здесь к ним относятся? – спросил я.

– Коммунисты преследуют, называют американскими прислужниками и все такое. Но в последние пять или шесть лет вьет-кьеу официально приглашали обратно.

– А как насчет следующего года?

– Кто знает? Каждый раз, когда заседает Политбюро или Национальное собрание, я жду затаив дыхание. Они абсолютно непредсказуемы. А бизнес не терпит непредсказуемости.

– Может быть, вам стоит обратиться в Политбюро и проинформировать, что бизнес во Вьетнаме – тоже бизнес. И пошла она подальше всякая марксистская чепуха.

– Чувствуется, что вы немного антикапиталист, мистер Бреннер.

– Я – нет. Но в мире есть более важные вещи, чем делать деньги.

– Я знаю, – ответила Сьюзан. – Не настолько тупа. И приехала сюда главным образом не из-за денег.

Я не спросил, из-за чего – сам уже кое-что знал. А в остальном вряд ли сама Сьюзан была уверена. Может быть, из-за парня. Того Гарри Красавчика на фотографии.

Госпожа Уэбер вернулась к теме работы:

– Еще у нас пятнадцать местных работников – в основном женщины, секретарский состав. Мы платим им вдвое больше средней во Вьетнаме зарплаты.

– И ни одной из них не верите.

Сьюзан затянулась и помолчала.

– На них давят – заставляют выносить из конторы бумаги, которые нельзя выносить. А мы помогаем им преодолевать соблазн.

– Ставите телефоны на прослушку, двери открывают только бледнолицые, уборка лишь в рабочие часы под наблюдением бледнолицых, и все записывают видеокамеры.

Сьюзан покосилась на меня:

– Все так. – И добавила: – Но в этом кабинете нет ни "жучков", ни камер. Я член Внутренней партии. Можете говорить свободно.