В один прекрасный день...
Шрифт:
– К Афанасию Грыбу, – поправил Леня и выпил чаю.
– Неужели вы успеваете пить чай? – изумился корреспондент, держа парик Хлестакова в одной руке, а другою отгоняя Тину Иванну, жену главрежа. – Вы мешаете, вы же в кадре, отойдите от Арамиса.
– Из актеров я не уйду, – упрямился между тем герой.
– Уйдешь! Уйдешь! – звучало по всей гулкой махине телевидения.
– Уйди, боварист, ты загораживаешь мне Верочку! – изнемогал от
– А, черт! – сорвался Леонид Алексеевич. – Надоело все к чертовой матери! – Он оторвал Верочку от магнитофона, подхватил, она смеялась, она-то была довольна… Потом они бежали по черным переулкам, кажется, педагогического института. Потом целовались прямо за углом сцены, рискуя попасться на глаза. Леонид рвал все предрассудки и не глядел на часы. Вокруг царствовал зеленый кустарник. Он сладко колыхался и благоухал.
– Поспешай не торопясь, – как-то шепотом заметила Верочка. Но он уже оттолкнул ее, ибо на крыше сидели обе его дочери. А жена Тамара там же готовила им ужин.
– Куда отправлять детей летом – ума не приложу! – не то советовалась, не то просто напевала Тамара с крыши.
– Пап, ну пап, ну! Зачем ты бегаешь – простудишься!
– Пап, нам Атанина Михаловна запретила бегать! Ты сто – маленький?
– Московское время – двадцать одна минута… – прозвучало над головой.
– Ленька, чертик, не даешь дослушать погоду! Сколько сказали? Двадцать минут чего?
– Нет-нет! Извольте! Леонид-Ксеича не трожьте! Это экземпляр редкостный. Спасибо скажите, что он еще вас узнает, а уж место уступать – извините! Жалко, артист никудышный. Да и человек-то, в общем, хлопотливый…
– Да, да! – закивали Кулич и Элла Петровна, согласные с формулировкой.
– Да! Да! – вздохнули тетя Лиза с Тамарой. Дети при этом рисовали мелом на чем-то черном. А, на папином пиджаке. Не забыть бы альбом для рисования купить… Двадцать две минуты какого-то. Две сосны, под ними стол.
– От кого ты так бежишь, в последний раз спрашиваю! – кажется, спросил отец, раскладывая старые письма. Он нежно вынимал их из полевой сумки, эти желтеющие листья фронтовой переписки. – От кого ты убегаешь, я долго буду допытываться?
– Пап, как дела с фурункулом? – ответил сын.
… Изумленные глаза Ленки и Аллочки.
– Я что-нибудь не то сказал?
– Пап! Ты что?! Мы же опоздаем в редакцию!
– А что у вас сегодня – «Ревизор» или «Отелло»?
– Я не администратор, у меня нет билетов!
– Леня, это
– Нету билетов, Полина! – грубо отрезал Леонид. Его догнал главный администратор:
– Леня, ты циркач! Ты же обещал!
– Нету билетов, Семен Рувимович! – это он уже обижал директора своей школы, самого спокойного и умного, доброго и поэтичного учителя за всю жизнь. Директор поднял плечи, оттолкнулся от подоконника и полетел на работу. На ходу он смешно пыхтел, стихи уча.
– Стихи Владимира Маяковского прочтет Леонид Павликовский!
Буря аплодисментов. Слава богу, гром аплодисментов. Двадцать три минуты какого-то. Прошло три минуты, а билетов все нет, но есть покой и воля. Железная воля бывшего волейболиста. Вот он снова, как в детстве, взмыл над площадкой, над упруго натянутой сеткой… Мяч над головою… И солнце – над головою.
– Надо бить!
– Тишина в студии!
– Не буду! – грохнул Леня. – Из актеров я… Я из актеров… – Он чихнул, рядом свалился корреспондент.
– Димочка, ты великолепный мыслитель, но Дюма-мать – это вот с такой бородой.
– Не было у матери бороды, – вдруг обиделся главреж, гладя Тину Иванну по ее интеллекту.
– Не было у Дюма матери, – хором зашумели зрители, глядя вверх. Вверху царили сосны, солнце и мяч. Надо бить. Пора. Другого выхода не было. И Леонид пошел к выходу, а за ним – тридцать пять тысяч одних студентов. Тогда, поняв, что надо срочно делать выводы, он вторично оттолкнулся от земли, подпрыгнул и, набрав очень много воздуха, задержался в воздухе. Теперь он видел всех. А его было видно только двум дочкам. Они ели по желтому апельсину, не отрывая кожуры и не изменяя солнечной формы фрукта. Это было замечательно красиво. А над Москвой опускался вечер. И Москва была самым близким городом – и детством, и былью, и театром Леонида…
Книжка стихов выпала из спящих рук. В раскрытом виде застыла на полу. Тетя Лиза откашлялась в своей комнате. Дети чмокнули во сне. Жена Тамара повернулась на бок. Обнажила спину и выбросила из-под одеяла голую ногу. Все спали. Кажется, спал весь мир; все дела и заботы Леонида, а также знаки препинания вместе с заглавными буквами. Кончился день Леонида Павликовского. Спокойной ночи, или, как любит говорить отец, «Извините, что без скандала обошлось».