В оковах страсти
Шрифт:
Нагруженная корзиной с яблоками, остатком паштета и небольшим пирогом, с бутылью теплого глинтвейна в руке, в накидке из беличьего меха на плечах, которая спасала меня от пронизывающего холода, я направилась к большой центральной башне замка, под которой находилось подземелье. Каменная башня эффектно возвышалась на краю плоскогорной скалы. Башня вмещала охрану замка и арсенал оружия, а во время военных действий в ней хватало места всем жителям замка. И все же она была страшно узкой — помню, как после одной из осад мы должны были находиться в башне целый месяц, и в конце пребывания там мама чуть не лишилась рассудка.
Я осторожно спустилась по сырой лестнице в подземелье. Ландольф, тот самый грубый лысый мужчина, который так изощренно умел использовать
— Храни вас Бог за ваше доброе сердце, госпожа, — пробурчал он в свою неухоженную бороду, — но мне думается, что парню понадобится совсем не многое. Ваш отец основательно потрепал его. Увидите сами…
Тяжелая деревянная дверь со скрипом отворилась. Ландольф воткнул факел в приспособление в стене и дал мне пройти. От вони в камере, которая буквально ударила мне в нос, я едва не упала в обморок. Я рванулась на воздух, держась за скользкие стены. Казалось, в камере никого не было, и лишь позже я увидела узника у противоположной стены и подошла ближе. Одетый в жалкое тряпье, он сидел, скорчившись, на охапке мокрого сена. Закрыв голову руками, он раскачивался взад и вперед и издавал тихие жалобные звуки. Рядом я рассмотрела миску с грязной водой и краюшку хлеба. Несколько крыс, которые чувствовали себя здесь вольготно, в испуге разбежались в разные стороны, когда я оказалась слишком близко от них. Узник не реагировал. Я откашлялась. Он вздрогнул, как испуганный зверь, прижался к стене и медленно повернул голову в мою сторону.
Из гущи свалявшихся длинными прядями спадавших на лицо волос, переходящих в такую же грязную бороду, на меня сверкнули из воспаленных красных щелок глаза, отвыкшие после темноты подземелья от света. Он поднял руки и беспомощно стал тереть глаза. Я услышала его бормотание. Потом он опустил руки и поднял наконец голову… Взгляд его глаз поразил меня. Было ли это возможно? Невероятно, но я увидела, как из-под грязных, засаленных прядей волос засветились две светлые точки, очи такой голубизны, которую я не видела за всю свою жизнь, голубые, как летнее небо, как море светящегося льна, колышущегося на ветру, маленькие венки из васильков, ожившие, наполненные жаждой жизни, засверкали из затхлого подземелья…
Нас окружала тишина. Факел отображал на стене причудливые тени каких-то фигур. Крыса прошмыгнула мимо нас. Я вспомнила наконец, зачем пришла, медленно поставила на пол корзину, рядом кувшин с вином. Он все еще пристально рассматривал меня. Выражение его глаз менялось, оно стало удивленным, потом любопытным. Участилось дыхание, стало прерывистым.
— Желаю тебе счастливого Рождества, — пробормотала я смущенно и немного растерянно, постаравшись отвести от пленника взгляд. На его лице были заметны следы истязаний и жестокого обращения. Спину покрывала засохшая корка крови и грязи, на коже виднелись глубокие рубцы от ударов плетью и ожоги от раскаленного железа. В некоторых местах, казалось, ему регулярно сдирали кожу. Пятки распухли от ударов палкой и потрескались. На плечах всеми цветами радуги переливались гематомы, возникающие, когда человека неоднократно подвешивают за руки. Скрюченные пальцы почернели от крови — под ногти ему загоняли иглы. Но кости казались неповрежденными, тиски для пальцев и испанский сапог были приготовлены на потом, как и нож для внутренностей — отец хорошо овладел наукой, как опрашивать людей с пристрастием, не лишая их при этом жизни.
Мастер подземелья хорошо исполнял свою работу. Гниющие язвы, нечистоты по щиколотку и зловоние, доходящее до самого неба, которые навсегда лишали человека собственного достоинства. Как слой лака, засохшая кровь покрывала светлую кожу. Паразиты копошились в космах волос в поисках кровоточащих ран на теле. Жирные белые личинки блестели в свете факела, невыносимо резкий запах экскрементов, смешанный со сладковатым
Узник зашевелился вновь, схватил паштет и засунул в рот весь кусок. Он чавкал, поспешно захватывал паштет, вытаращив глаза, сопел, давился, жадно облизывал светло-красным языком пальцы и в то же время другой рукой выискивал на полу крошки, ощупывая солому. Потом взглянул на меня уже со слезами на глазах, в ужасе закрыл тело руками и отрыгнул паштет перед моими ногами.
Я стояла как вкопанная. Кашляющая куча тряпья вздрагивала, давясь вновь и вновь, резко пахло желчью, и мне показалось, что я слышу рыдания. Я стояла, застыв от отчаяния, сжав кулак, перед рвотными массами…
Солома шевельнулась, стоило сделать мне один шаг назад, и он вновь посмотрел на меня. Увидев на моем башмаке брызги, схватил свою оборванную рубаху, неуклюже разорвал ее пополам, чтобы вытереть начисто мой башмак. Я попыталась удержать его от этого, наклонилась к нему, положив руку на плечо. Он не должен был делать этого, нет, нет, Боже правый…
Наши лица оказались на одном уровне, и я ощутила его кисловатое дыхание, почувствовала взгляд, хотя следила за его рукой на полу, которая все еще обнимала мой башмак. Потом — этот звук. Может быть, это было слово? Или всего лишь тон? Тон, напоминающий просьбу, быстро произнесенную и короткую. Мне следовало посмотреть на него.
Он дрожал всем телом, начал шептать, хрипло и поспешно, не отпуская меня. Я осторожно отодвинула ногу в сторону, сгруппировавшись, чтобы не потерять равновесия. Тогда он умолк, на лице его появилось разочарование, вновь появились слезы в голубых, как море, глазах, зубы его стучали — от холода, температуры, боли — я этого не знала, но это пронизало меня насквозь. И я расстегнула золотую пряжку своей накидки, сняла ее и накинула на плечи мужчины. Он отшатнулся, я оступилась и потеряла равновесие, он схватил меня и не дал упасть на вонючую солому. Испугавшись, я вырвалась, прижалась к стене и почувствовала спиной, какой холодной она была, лишайники тут же обозначили влажную отметину на моей тунике. Он взглянул на меня. Взгляд остро врезался в мою память. В возбуждении я сделала глоток. О Боже, эти глаза были такими живыми, они преодолели кровь и боль и без слов проникли в мои мысли… Эти невысказанные слова были словами из другого мира, полными страдания и многообещающими: Элеонора, берегись зла в жизни!
Я сделала несколько неуверенных шагов к выходу.
Бутыль со звоном опрокинулась, и вино выплеснулось на солому. Прочь отсюда — без оглядки! За мной зашелестела накидка. Я обернулась и, споткнувшись, отошла назад; мужчине удалось встать с пола, и, святый Боже, он оказался высокого роста! Настоящий великан, для которого потолок камеры был слишком низок, — он стоял, покачиваясь, неуверенно на своих обезображенных ногах, держа одной рукой накидку, а другой пытаясь схватиться за меня. Из под свисающих спутанных волос раздался прерывисто хриплый шепот, в нем слышалась неотложность какой-то просьбы, срочность — я даже немного отшатнулась назад. Что он здесь совершил, чего он хотел от меня? Снаружи стоял Ландольф. Придет ли он мне на помощь, если я закричу?..