В петле
Шрифт:
— Я не хочу говорить дурно о твоём отце, но я его достаточно хорошо знаю и утверждаю, что не пройдёт и года, как он опять сядет на шею твоей матери. А ты представляешь себе, что это будет значить для неё и для всех вас? Единственный выход — это разрубить узел раз навсегда.
Вэл невольно присмирел; взглянув на лицо матери, он, вероятно, первый раз в жизни действительно понял, что его собственные чувства не всегда самое главное.
— Ничего, мама, — сказал он, — мы тебя поддержим. Только я бы хотел знать, когда это будет. Ведь у нас первый семестр, знаешь. Я бы не хотел быть в Оксфорде, когда это случится.
—
— Трудно сказать. Не раньше, чем через несколько месяцев. Сначала нужно ещё добиться решения о восстановлении тебя в супружеских правах.
«Что это за штука? — подумал Вэл. — Вот тупые животные все эти юристы! Не раньше, чем через несколько месяцев! Ну, сейчас я, во всяком случае, знаю одно: обедать сегодня дома я не буду». И он сказал:
— Мне ужасно неприятно, мама, но мне нужно идти, меня сегодня пригласили обедать.
Хотя это был его последний вечер дома, Уинифрид почти с благодарностью кивнула ему — обоим казалось, что сегодня проявлений всяких чувств было более чем достаточно.
Вэл вырвался из дому в туманный простор Грин-стрит подавленный, не замечая ничего кругом. И только очутившись на Пикадилли, он обнаружил, что у него всего восемнадцать пенсов. Нельзя же пообедать на восемнадцать пенсов, а он очень проголодался. Он с тоской посмотрел на окна «Айсиум Клуба», где они часто так шикарно обедали с отцом! Проклятый жемчуг! С этим никак нельзя примириться! Но чем больше он думал об этом, чем дальше он шёл, тем его всё сильнее, естественно, мучил голод. Исключая возможность вернуться домой, было только два места, куда он мог бы пойти: на Парк-Лейн к дедушке или к Тимоти на Бэйсуотер-Род. Какое из этих двух мест менее ужасно? Пожалуй, если так внезапно нагрянуть, у дедушки можно лучше пообедать. У Тимоти превосходно кормят, но только если они заранее знают, что ты придёшь, не иначе. Он остановил свой выбор на Парк-Лейн, чему до некоторой степени способствовало соображение, что лишить деда возможности сделать внуку маленький подарок накануне его отъезда в Оксфорд было бы крайне нечестно как по отношению к дедушке, так и по отношению к самому себе.
Конечно, мать узнает, что он был там, и ей это покажется странным; но уж тут ничего не поделаешь. Он позвонил.
— Алло, Уормсон, дадут мне у вас пообедать, вы как думаете?
— Сейчас только идут к столу, мистер Вэл. Мистер Форсайт будет очень рад видеть вас. Он сегодня за завтраком говорил, что-то вас совсем не видно.
Вэл засмеялся.
— Ну вот я и пришёл. Заколите-ка жирного тельца [23] , да вот — что, Уормсон, давайте шампанского.
Уормсон улыбнулся: он считал Вэла порядочным лоботрясом.
23
Намёк на евангельскую притчу о возвращении блудного сына.
— Я спрошу миссис Форсайт, мистер Вэл.
— Ну, знаете, — пробурчал Вэл, стаскивая пальто, — я уже не школьник.
Уормсон, не лишённый чувства юмора, распахнул дверь позади вешалки из оленьих рогов и провозгласил:
— Мистер Валерус, мэм!
«Черт бы его
— Почему же ты не предупредил? У нас сегодня на обед только седло барашка. Шампанского, Уормсон, — сказала Эмили.
И они направились в столовую.
За большим обеденным столом, под которым когда-то вытягивалось столько великолепно обутых ног и который теперь был насколько возможно сдвинут, Джемс сел на одном конце, Эмили на другом, а Вэл посредине между ними; и на него вдруг дохнуло одиночеством, в котором жили старики, его дед и бабушка, теперь, когда все их четверо детей разлетелись из гнезда. «Надеюсь, что я отправлюсь на тот свет прежде, чем стану таким стариком, как дедушка, — подумал он. — Бедный старикан, и какой худой, прямо как жердь». И, понизив голос, в то время как дедушка обсуждал с Уормсоном, сколько сахару нужно положить в суп, он сказал Эмили:
— Дома что-то ужасное, бабушка. Я думаю, вам уже известно все.
— Да, мой милый.
— Дядя Сомс был у нас, когда я уходил. А мне кажется, неужели нельзя чего-нибудь придумать, чтобы избежать развода? Почему он так настаивает на атом?
— Ш-ш, голубчик, — зашикала Эмили, — мы скрываем это от дедушки.
С другого конца стола раздался голос Джемса:
— Что такое? О чём вы там разговариваете?
— О колледже Вэла, — ответила Эмили. — Там ведь учился молодой Паризер, ты помнишь, Джемс, он потом чуть не сорвал банк в Монте-Карло.
Джемс пробормотал, что он не знает, что Вэл должен следить за собой, а то попадёт в дурную компанию. И он посмотрел на внука с суровостью, в которой недоверчиво сквозила нежность.
— Я боюсь одного, — сказал Вэл, глядя в тарелку, — что мне там придётся туго.
Он инстинктом угадывал слабую струнку старика — его постоянное опасение, что внуки не вполне обеспечены.
— Ты будешь получать достаточно, — сказал Джемс и расплескал суп из ложки, — но ты должен держаться в пределах этой суммы.
— Ну, конечно, — тихо сказал Вэл, — если она будет достаточная. А сколько это будет, дедушка?
— Триста пятьдесят фунтов; это очень много. У меня никогда не было таких денег в твоём возрасте.
Вал вздохнул. Он надеялся на четыреста, боялся, как бы не оказалось только триста.
— Я не знаю, какой пенсион назначен твоему кузену, — сказал Джемс, он ведь тоже там. Его отец богатый человек.
— А вы разве нет? — дерзко спросил Вэл.
— Я? — забормотал Джемс, опешив. — У меня так много расходов. Твой отец… — и он замолчал.
— Какой шикарный дом у дяди Джолиона! Я был там с дядей Сомсом — замечательные конюшни.
— Ах, — Джемс глубоко вздохнул, — этот дом! Я знал, чем это кончится!.. — И он мрачно задумался, глядя в тарелку.
Трагедия его сына, которая произвела такой раскол в семье Форсайтов, до сих пор бередила его, внезапно одолевая сомнениями и предчувствиями. Вэлу, которому не терпелось поговорить о Робин-Хилле, потому что Робин-Хилл — это была Холли, повернувшись к Эмили, сказал:
— Это тот дом, который был выстроен для дяди Сомса? — и на её утвердительный кивок: — Мне бы очень хотелось, чтобы вы мне рассказали о нём, бабушка. Что случилось с тётей Ирэн? Она жива? У дяди Сомса сегодня такой вид, будто он чем-то расстроен.