В петле
Шрифт:
— А Джун зачем приходила? — и его глаза подозрительно обвели всех присутствующих по очереди. — Её отец теперь богатый человек.
Разговор перешёл на Джолиона — когда кто его видел последний раз. Предполагали, что он ездит за границу и что у него теперь обширное знакомство с тех пор, как умерла его жена; его акварели имеют успех, и вообще он теперь процветает. Фрэнси даже откровенно заявила:
— Я бы хотела его повидать; он был очень славный.
Тётя Джули вспомнила, как он однажды заснул на диване, где сейчас сидит Джемс. Он всегда был очень мил. Не правда ли? Как находит Сомс?
Зная, что Джолион попечитель Ирэн, все почувствовали
— Он поседел, — сказал он.
Да неужели? Сомс видел его? Сомс кивнул, и краска сбежала с его щёк.
Джемс вдруг сказал:
— Ну, я не знаю, не могу ничего сказать.
Это так точно выражало всеобщее ощущение, будто за всем что-то кроется, что никто не возразил. Но в этот момент вернулась тётя Эстер.
— Тимоти, — сказала она тихим голосом, — Тимоти купил карту, и он вколол… он вколол в неё три флажка.
Тимоти вколол… Вздох пронёсся по гостиной. Ну, если Тимоти уже вколол три флажка — ого! Это показывает, на что способна нация, когда её терпение истощится. Теперь война все равно что выиграна.
XIII. ДЖОЛИОН НАЧИНАЕТ ПОНИМАТЬ, ЧТО С НИМ ПРОИСХОДИТ
Джолион остановился у окна в бывшей детской Холли, которая теперь была превращена в мастерскую не потому, что она выходила на север, а потому, что из него открывался широкий вид до самого Эпсомского ипподрома. Он перешёл к боковому окну, выходившему во двор с конюшнями, и свистнул Балтазару, который вечно лежал под башенкой с часами. Старый пёс посмотрел вверх и помахал хвостом. «Бедный старикан!» — подумал Джолион, переходя опять к другому окну.
Он чувствовал себя как-то тревожно всю эту неделю с того времени, как ему пришлось приступить к своим обязанностям попечителя: его всегда чуткая совесть, была неспокойна, чувство сострадания, которое у него просыпалось легко, было задето, а ко всему этому примешивалось ещё одно странное чувство, словно его ощущение красоты обрело некое определённое воплощение. Осень уже добралась до старого дуба, листья его коричневели. Солнце в это лето светило жарко и щедро. Что деревья — то и жизни людей! «Я могу долго прожить, — думал Джолион. — Я покрываюсь плесенью от отсутствия тепла. Если не смогу работать, уеду в Париж». Но воспоминание о Париже не доставило ему удовольствия. К тому же, как он может уехать? Он должен быть здесь и ждать, что предпримет Сомс. «Я её попечитель. Я не могу оставить её беззащитной», — думал он. Ему казалось удивительно странным, что он до сих пор так ясно видит Ирэн в её маленькой гостиной, где он был только два раза. В её красоте какая-то щемящая гармония! Ни один самый точный портрет не передаст её верно; сущность её… да, в чём её сущность? Стук копыт снова привлёк его к боковому окну. Холли въезжала во двор на своей длиннохвостой лошадке. Она взглянула наверх, и он помахал ей. Она что-то притихла последнее время; старше становится, думал он, начинает мечтать о своём будущем, как все они — малыши! О черт, не угонишься за временем! И, чувствуя, что терять эту быстро бегущую ценность непростительно, он взялся за кисть. Но это оказалось бесполезно: он не мог сосредоточиться, к тому же начинало смеркаться. «Поеду-ка я в город», — подумал он. В гостиной его встретила горничная.
— К вам дама, сэр, миссис Эрон.
Вот удивительное совпадение! Войдя в картинную галерею, как её до сих пор называли, он увидел Ирэн, стоявшую
Она подошла к нему со словами:
— Я прошла там, где посторонним ходить воспрещается, — рощей и садом. Я всегда ходила этой дорогой, когда навещала дядю Джолиона.
— Здесь не может быть мест, где воспрещалось бы ходить вам, — ответил Джолион. — История этого не допускает. Я только что думал о вас.
Ирэн улыбнулась, и словно что-то засветилось в ней: это была не просто одухотворённость, нет, нечто более ясное, полное, пленительное.
— История! — сказала она. — Я когда-то сказала дяде Джолиону, что любовь длится вечно. Увы, это не так. Только отвращение вечно.
Джолион смотрел на неё в недоумении. Неужели она наконец похоронила своего Босини?
— Да, — сказал он, — отвращение глубже и любви и ненависти, потому что это естественный продукт наших нервов, а их мы не можем изменить.
— Я пришла сообщить вам, что у меня был Сомс. Он сказал одну вещь, которая меня напугала. Он сказал: «Вы все ещё моя жена».
— Что! — воскликнул Джолион. — Вам нельзя жить одной.
И он продолжал смотреть на неё не отрываясь, подавленный мыслью, что там, где Красота, всегда что-нибудь да нечисто и что несомненно поэтому многие и считают её греховной.
— Что ещё?
— Он просил позволения пожать мне руку.
— И вы позволили?
— Да. Я уверена, что, когда он пришёл, он этого не хотел, но он стал другим, пока был у меня.
— Ах, нельзя вам продолжать так жить одной.
— У меня нет ни одной женщины, которую я могла бы позвать к себе; и не могу же я взять любовника по заказу, кузен Джолион.
— Избави боже! — сказал Джолион. — Но что за проклятое положение! Не останетесь ли вы с нами пообедать? Нет? Ну, тогда позвольте, я вас провожу в город. Я собирался сам ехать вечером.
— Это правда?
— Правда. Я буду готов через пять минут.
По дороге на станцию они разговаривали о живописи, о музыке, обсуждали манеру англичан и французов и их различное отношение к искусству. Но на Джолиона пёстрая листва изгороди, окаймлявшей длинную прямую просеку, щебетание зябликов, проносившихся мимо них, запах подожжённой сорной травы, поворот шеи Ирэн, очарование этих тёмных глаз, время от времени взглядывавших на него, обаяние всей её фигуры производили больше впечатления, чем слова, которыми они обменивались. Бессознательно он держался прямее, и походка его делалась более упругой.
В поезде он устроил ей нечто вроде допроса, заставил её подробно рассказать, как она проводит дни.
Шьёт себе платья, делает покупки, навещает больных в лечебнице, играет на рояле, переводит с французского. У неё постоянная работа для одного издательства, которая немножко прибавляет к её доходам. Она редко выходит по вечерам.
— Я так долго жила одна, что мне это уже кажется естественным. Я думаю, что я нелюдима по натуре.
— Не верю, — сказал Джолион. — У, вас много знакомых?
— Очень мало.
На вокзале Ватерлоо они взяли экипаж, и он довёз её до дверей её дома. Прощаясь с ней, он крепко пожал ей руку и сказал:
— Знаете, вы всегда можете приехать к нам в Робин-Хилл, вы должны сообщать мне все, что бы ни случилось. До свидания, Ирэн.
— До свидания, — мягко сказала она.
Усаживаясь в кэб, Джолион думал: почему он не пригласил её пообедать с ним, пойти в театр. Какая у неё одинокая, беспросветная, безысходная жизнь!
— Клуб «Всякая всячина», — сказал он в окошечко кучеру.