Шрифт:
А есть предел – там, на краю земли?
И можно ли раздвинуть горизонты?
«Горизонт»
Владимир Высоцкий
Глава первая
Борис Михайлович Лабуть, коренастый мужчина без видимых признаков ожирения, стоял у
окна своего рабочего кабинета, заложив руки за спину, и задумчиво смотрел на мелко моросящий дождь. Муха, невесть откуда взявшаяся, пролетая возле его лица, резко изменила курс и нагло уселась на нос начальника районного Следственного Комитета.
Борис замер, а затем быстрым движением головы
Начальник, провожая её взглядом, сказал:
– Будем надеяться, что это был последний опасный преступник, которому удалось скрыться от правосудия в ближайший месяц. Хочется уйти тихо, мирно, с почётом и уважением, и без громких «висяков».
Ведь на носу, на котором недавно сидела муха, проступало более значительное событие. А именно – пенсия. Пенсия! Сколько в этом слове для сердца нашего слилось! Правда, только для тех, у кого это самое сердце доживало до такого знакового события. А что это событие знаковое в жизни каждого человека, никто спорить, думаю, не станет. Очень важная жизненная веха. Очень. Главное, чтобы сердце человеческое до этой вехи достучалось.
Другое дело, что, когда сердца достучались и продолжают стучать в штатном режиме, люди к этой важной вехе относятся по-разному. Большинство – с радостью, меньшинство – с сожалением. Меньшинство – это те, у которых хорошие должности, с которых им не хочется уходить до боли в сердце, но с которых их вежливо могут попросить уйти с почётом. Умные, когда их просят, уходят. Не очень умные цепляются за соломинку, причём, – чужую, и тогда их уже не просят, а просто отправляют. Иногда даже с треском. И не всегда только на пенсию. Всё зависит от личной харизмы и, конечно, от номенклатурной конъюнктуры. А бывает, увы, что с венком и эпитафией.
Однако, очевидным и понятным образом, когда капитан государственного корабля поднял пассажирам вместо благосостояния пенсионный возраст, не нашлось ни одного «пьяного оболтуса», которому удалось бы по этому поводу пробиться с возмущением на телевидение или, хотя бы, в газету. Там царили всеобщее командное одобрение, ликование и бурные жидкие аплодисменты, но так и не перешедшие в народную овацию.
Борис Михайлович не ликовал. Но и не возмущался. Первое делать ему не хотелось самому, а на второе он не имел права. Юридического. Впрочем, юридического права возмущаться законами, поступающими сверху, не имеет никто. Только человеческое. И только интимно индивидуальное. В тихом и гордом уединении.
Но пенсию Борис ждал с нетерпением. Он её так ждал, как, например, в лютый мороз ждут автобус, который вас доставит домой – в тепло и уют, но который по техническим причинам опаздывает на неопределённое время.
И вот, наконец, пожалуйста, получите и распишитесь. Остался всего месяц. Ура – дождался! Ну, ладно, почти дождался. Потому как, будучи человеком не просто образованным, а образованным литературно, Борис прекрасно помнил, что человек не просто смертен, а бывает внезапно смертен. Но Борис Михайлович, по роду своей профессии
Ведь всё самое интересное и прекрасное в его жизни ещё впереди! Ведь ему ещё нет и пятидесяти, а он уже свободен! Да ещё и с пожизненной оплатой. Разве это не счастье? И сразу же долой из города! Долой от стрессов и забот! Долой от шума и пыли! Вон из этого человейника! На дачу! Да здравствует природа! Да здравствуют грибы и рыбалка! И, что самое главное, да здравствует творчество!
Да, да, именно творчество. Борис Михайлович ещё в детстве, будучи Борькой-Лоркой, мечтал стать писателем. Только в детстве он мечтал стать взрослым писателем, а теперь, став очень взрослым, понял, что его предназначение быть детским писателем. И до осуществления давней мечты остался месяц. У него даже уже был намечен сюжет для первой книги. Как только Борис Михайлович об этом подумал, его губы непроизвольно вытянулись в сладострастную улыбку.
И тут некстати включилась селекторная связь.
– Борис Михайлович, извините, что отвлекаю, – пропела секретарша Маша и, как показалось начальнику, глупо хихикнула. – К вам лейтенант Милованов. – И веско добавила. – За советом.
– Пусть заходит, – благосклонно разрешил шеф, отогнав навязчивые мысли о будущей светлой и полноценной жизни на пенсии. – Чего-чего, а советов у меня больше, чем в печально известном Доме Советов.
И в голос засмеялся. Секретарша Мария, восприняв смешок шефа, как повод к лёгкому служебному флирту, недоверчиво спросила:
– Неужели больше, Борис Михайлович? Это же, всё-таки, целый дом?!
На что получила поучительный, но непонятный для ней ответ:
– Машенька, даже если бы у меня был всего один захудалый совет, то и этого было бы достаточно для преимущества моих советов над советами Дома Советов в Калининграде и Дворца Советов в Москве вместе взятых.
Машенька легкомысленно пожала плечами, состряпала на прелестном личике рожицу и махнула рукой ожидавшему лейтенанту:
– Проходи, Милованов, в кабинет советов.
В кабинет начальника вошёл черноволосый парень с бледным лицом и растерянным взглядом. Борис, насколько успел узнать подчинённого, считал его умным, уравновешенным, старательным и неиспорченным человеком, глаза которого ещё лучезарно светились оптимизмом в целом. И лишь частично тускнели от ещё не частых сомнений, закрадывающихся в его пытливый ум. В этот момент взор лейтенанта как раз выражал вторую ипостась – светящаяся лучезарность была затемнена тенью сомнения и недовольства.
– Разрешите, товарищ полковник? – по форме испросил разрешения войти подчинённый.
– Я уже через Марию Всеволодовну разрешил, – буркнул Борис Михайлович, но, находясь всё ещё в приподнятом настроении, тут же по-свойски предложил. – Проходи, Рома, присаживайся.
Рома прошёл вдоль длинного стола, перпендикулярно примыкавшего к столу начальника, и присел на первый от шефа стул.
– Ну, судя по тому, что явился без сопроводительных документов, необходимый совет носит гражданскую форму?! – сложно пошутил полковник, но молодого лейтенанта эта сложность нисколько не озадачила.