В пути
Шрифт:
Наконец, изнемогший, чувствуя себя как бы между молотом и наковальней, между двумя загадками, он, сидя на стуле, погрузился в забытье.
Дотянул так до вечерни и до ужина. После трапезы вернулся в парк. Пробудились уснувшие сомнения, и все началось снова. Опять разразилась яростная буря. Он неподвижно внимал самому себе, когда раздались чьи-то быстрые шаги, и Брюно, подойдя, сказал:
— Берегитесь, на вас устремился натиск демона! И пояснил, видя ошеломленное молчание Дюрталя:
— Да, Господь Бог иногда дарует мне наития,
— Я… сам не понимаю… — И Дюрталь рассказал о странной распре, которую он с утра переживает из-за четок.
— Чистейшее безумие! — воскликнул посвященный. — Приор, конечно, предписал вам десять зерен. Немыслимо прочесть целых десять четок!
— Знаю!.. И все же сомневаюсь!
— Это его неизменный образ действий, — продолжал Брюно. — Внушать человеку отвращение к указанному правилу. Обременив вас четками, диавол хотел вам сделать их ненавистными. Не скрывайте, что еще? У вас нет желания завтра причащаться?
— Правда, — отвечал Дюрталь.
— Я так и подумал, когда наблюдал вас за трапезой. О, Боже! Нечистый особенно хлопочет после обращения. Это еще пустяки, и смею уверить вас, мне случалось видеть испытания потяжелее ваших.
Взяв Дюрталя под руку, отвел его в аудиторию и исчез, попросив подождать.
Через несколько минут вошел приор.
— Брюно передал мне, что вы страдаете. По совести, что с вами?
— Нечто до такой степени глупое, что мне стыдно объяснять.
— Монах привык ничему не удивляться, — сказал с усмешкой приор.
— Так вот, я прекрасно знаю, уверен, что вы наложили на меня в течение месяца, с сегодняшнего утра ежедневно, прочитывать десять зерен, и, представьте, наперекор всякой очевидности, всякому здравому смыслу, я порываюсь убедиться, что моя знитемия — десять полных четок.
— Дайте сюда ваши четки и взгляните на эти десять зерен. Вот все, что я назначил вам, все, что от вас требуется. Значит, вы нанизали сегодня десять четок?
Дюрталь кивнул головой.
— И, естественно, спутались, поддались нетерпению, стали, наконец, безумствовать!
Заметив жалобную улыбку Дюрталя, отец энергичным голосом объявил:
— Слушайте, я решительно запрещаю вам на будущее время пересказывать молитву снова. Произнесли рассеянно, — это непохвально, но не останавливайтесь на ней, не повторяйте.
Я вижу и без ваших слов, что к вам подкрадывалась мысль отвергнуть причастие. Это вполне понятно. Сюда именно устремляет враг человеческий все свои усилия. Не слушайте диавольского голоса, который отвращает вас. Вы завтра причаститесь во что бы то ни стало. Не смущайтесь, вы по моей воле примете завтра Святые Тайны, и я беру все на себя.
Еще вопрос — как ваши ночи?
Дюрталь поведал иноку о бесстыдной ночи в день приезда в пустынь и о том, как накануне он пробудился под впечатлением, что за ним следят.
— Издавна знакомы нам подобные явления,
Траппист спокойно удалился, а Дюрталь погрузился в раздумье.
— Никогда не сомневался я, что суккубат сатанинского происхождения, но совершенно не подозревал об этом давлении на душу, об этих стремительных натисках на разум, который уступает, оставаясь невредимым. Да, нелегко. Пусть, по крайней мере, послужит мне это уроком — не падать духом при первой же тревоге!
Поднялся в келью, ощущая прилив великого умиротворения. Все смолкло под влиянием голоса монаха, он перестал даже дивиться на свою рассеянность, понял, что враг застиг его врасплох, и что битва разыгралась не с самим собой.
Помолившись, лег спать. И вдруг возобновилось нападение под новою личиной, и сперва он его не разгадал.
«Несомненно, я причащусь завтра, но… но… подготовился ли я к таинству, как следует? Днем мне надлежало умилиться, возблагодарить Создателя за отпущение грехов, а я истратил время на глупости!
Почему я сейчас утаил это от отца Максима? Как было не вспомнить? По правде сказать, я достоин новой исповеди. Ах, и еще этот священник, который причастит меня, этот священник!»
Страх, внушаемый ему этим человеком, неожиданно возрос, дошел до такой степени, что Дюрталь, изумившись, наконец подумал: «Это он — опять играет мною враг! — И овладел собою: — Я твердо решил, и все это не помешает мне вкусить завтра Небесных Даров. Да, но не ужасно разве отбиваться от нападений неустанно преследующего духа зла и блуждать впотьмах, не имея никаких указаний. Небо как будто не хочет вмешиваться в борьбу.
Ах, Господи! Если б увериться, что угодно Тебе мое причастие! Даруй мне знамение, подтверди, что я могу слиться завтра с Тобой без угрызений совести. Сотвори невозможное, чтобы не священник причастил меня, но монах… — И запнулся, сам испугавшись своей дерзости, недоумевая, как посмел он молить особого знамения, и мысленно воскликнул: — Это тупоумие! Во-первых, никто не вправе испрашивать у Бога подобных милостей, и потом, что я получу, если не исполнится мое моление? Отягощу свои опасения, сделаю из отказа невольный вывод, что мое причастие не стоит ровно ничего!
И он умолял Господа забыть безрассудное желание, укорял себя, что высказал его, убеждал самого себя не придавать ему никакого значения и, одурманенный страхами пережитого дня, наконец заснул в молитве.
IV
Выйдя из кельи, Дюрталь повторил: «Я причащаюсь сегодня утром». И ничуть не волновали его слова, которые должны бы, казалось, пронизать его, повергнуть в трепет. Оцепенелый, он был равнодушен ко всему, в глубине души ощущал холод и усталость. И, однако, тревожный вопрос задел его, пока он шел в церковь.