В родном городе
Шрифт:
Оба доказывали свою правоту с таким азартом и так громогласно, что не заметили, как приоткрылась дверь и в щель просунулась Валина голова.
– Слушайте, товарищи: ведь вас на лестнице даже слышно.
Яшка стукнул кулаком по столу.
– Валя! Молодчина. Старший сержант! К нам!
Валя сморщила нос:
– Не пью.
– А если попросим? – Яшка попытался придать своему лицу трогательно-просительное выражение.
Валя не выдержала и рассмеялась.
– Ладно. Переоденусь только. На дворе такой
Яшка подмигнул.
– Бабец что надо, а?
Николай ничего не ответил.
– Чего жмешься? Взял бы и женился. Ей-богу, пара. Фронтовичка, своя в доску.
– Чего ж ты не женишься? Взял бы и женился.
– Я? Я совсем другое дело. Во-первых, она на меня даже и не смотрит. А потом, куда мне торопиться? Мне и так хорошо.
– Ну и мне хорошо.
– Врешь!
– Почему вру?
– Потому что врешь. Думаешь, я не вижу? У Яшки глаз дай боже. Женись, не пожалеешь. Она и варить, и стирать…
Окончить ему не удалось. Заснувший Муня вдруг с грохотом свалился со стула. Лежа на полу, испуганно моргал глазами. Яшка ловко его подхватил и уложил на кровать.
– Бывает. Спи, Муня. Мы Бэлочке ничего не расскажем.
Муня свернулся комочком и, подложив по-детски руки под щеку, моментально заснул.
Вошла Валя. На ней было синее, с какими-то складками на груди и белым воротничком платье. Оно ей не шло, было узко в груди, и по всему видно было, что она чувствует себя в нем неловко.
Яшка с Николаем, привыкшие видеть ее всегда в гимнастерке или лыжной курточке, тоже слегка опешили.
– Вот это да! – Яшка даже сощурился, будто не мог выдержать такого ослепительного зрелища.
Потом он повторил все то, что говорил Николаю, о роли шоферов на войне, и начал было рассказывать какой-то фронтовой эпизод, в котором шофер спас чуть ли не целую дивизию, но в середине рассказа вдруг спохватился, сказал, что ему куда-то еще надо, и, выходя, весьма выразительно подмигнул Николаю.
После Яшкиного ухода несколько минут молчали. Валя старательно смывала какое-то пятно на клеенке.
Первым заговорил Николай:
– Ну так как же? Сменила наконец гнев на милость?
Валя, до сих пор делавшая вид, что разговаривает главным образом с Яшкой, подняла голову.
– Просто интересуюсь, чем у тебя комиссия кончилась.
– И только?
– И только.
– И в институт за тобой по-прежнему не заходить?
– Там видно будет. – Она чуть-чуть, краешком губ, улыбнулась и посмотрела на Николая. – Ты был на комиссии?
– Был. – Николай указал на пустую бутылку. – Потому и пьем.
– Что сказали?
– Нафталин есть?
– Какой нафталин?
– Погоны посыпать – и в комод. Понятно? – Николай встал и прошелся по комнате. – Нет больше капитана Митясова. Есть гражданин Митясов Н.И. – Он искусственно рассмеялся. – Отвоевался,
Валя помолчала, потом сказала:
– Ну что ж, я очень рада.
– Чему?
– Тому, что нет больше капитана Митясова.
– Ты это серьезно?
– Абсолютно.
Николай остановился.
– Чепуха! Ты говоришь чепуху. – Он даже покраснел. – Понимаешь, чепуху!
Валя ничего не ответила. Николай прошелся по комнате, постоял над плакатом, который Муне так и не суждено было сегодня докончить, – солдат с открытым ртом указывал на что-то еще не нарисованное, – потом зло, раздраженно заговорил опять о трех годах войны, о Берлине, о своем первом ранении, о том, что теперь он никому не нужен. Валя слушала молча, с таким видом, с каким слушают давно известные вещи. Николай сел рядом с ней на кровать.
– Ну, чего ты молчишь?
– А о чем мне говорить? Я уже сказала. И Муня вот спит. Мы его разбудим.
– Ну и черт с ним, с Муней! Ему завтра работу сдавать. Нечего ему спать. Вставай, Муня!
Николай повернулся на кровати и хлопнул Муню между лопаток. Муня даже не шелохнулся, только почмокал губами. Валя поднялась. Николай схватил ее за руку.
– Куда?
Валя спокойно высвободила руку.
– Чай ставить. Скоро мама придет.
– Ну, погоди! Куда ты торопишься? – Он опять взял ее за руку и, потянув, посадил на кровать. – Ну, я выпил немножко. Что ж тут такого? Ну, выпил, и говорить хочется, а ты… Неужели ты не понимаешь?
– Понимаю. Только давай в другой раз, не сейчас.
– Ладно, – сухо сказал Николай и сделал движение, чтобы встать. Но не встал, а взял лежавшую на столе Валину руку и поцеловал ее. Валя на этот раз не выдернула руку.
– Ох, Николай, Николай. Почему все мужчины такие глупые? Ужасно глупые, ей-богу! Думаешь, я не поняла, что означало твое «ладно».
– Ну?
– Ладно. Не хотите меня слушать, буду тогда действовать. Пойду завтра в военкомат и подам заявление, чтобы на фронт послали. А не разрешат – плюну на все, сяду на поезд и поеду в свою часть. Там меня всегда примут. Угадала?
Николай дунул Вале в лицо и рассмеялся.
– А что, не примут, скажешь?
– Конечно, примут. Я ж и говорила. – Валя встала. – Пошли примус разведем. Придет мать, достанется нам.
Они вышли в кухню. Валя сняла с полки примус и налила в него бензин. Николай сел на подоконник, закурил.
– У тебя есть спички? – спросила Валя.
Николай молча подал коробку. Валя зажгла примус и, прищурившись, смотрела на тихое голубое пламя.
– А в общем, все мы одинаковые, – сказала она, оторвавшись наконец от пламени. – Думаешь, я не бегала в военкомат, не подавала рапорты? А у меня ведь мать. И я ее почти три года не видела. А вот бегала…